Кутырев В.А. - Реконструкция человека

Кутырев В.А.

Реконструкция человека

(информационная реальность и философская антропология)¥

1.Curriculum vitae: человек как венец природы, подобие Бога и Личность.

       Адам   Антропос   Гомо  = ЧЕЛОВЕК появился на Земле, по подтвержденным радиоуглеродным анализом данным археологической науки, по-видимому, приблизительно около 3,5-2,5 млн. лет тому назад. Согласно авторитетным письменным  источникам ему  7813 лет. Такое временное разночтение  обусловлено различием трактовок его сущности: в первом варианте это предельно, вплоть до отказа от себя, эволюционно развившееся природное животное, по второму он - тварь, результат волевого акта Супранатуральной Силы, запечатлевшей в нем собственный образ. В истории представлений о человеке данные версии переплетались, иногда сливаясь, чаще опровергая друг друга. Однако в обеих, а также прочих, паллиативных, при самых острых спорах, человек считался неким особым, уникальным феноменом, по крайней мере на Земле. Существом, которое задает смысл существованию остального сущего. Это «малый мир», «микрокосм», «мера всех вещей», «эманация Абсолюта», «разум Вселенной». Универсальный по способу деятельности,  он Единственный Субъект бытия ничем и никем незаменимый носитель свободы. Он второй после Бога и его небесных помощников - ангелов, которые  должны заботиться о человеке.

      Соответственно, присущий философии  как метафизике «основной вопрос» состоит из отношения «человек-мир». В перетягивании каната между его сторонами дело доходило до солипсизма, когда получалось, что мир, реальность возможны постольку, поскольку воспринимаются человеком. В истории науки  возник и сохраняет влияние  так называемый антропный  принцип, согласно которому не будь людей, Вселенная в своих фундаментальных параметрах  была бы совершенно иной (если бы она без него вообще решилась  быть). Апофеозом значимости проблематики человека  следует признать формирование в ХХ веке философской антропологии,  претендующей на статус единственно адекватной современным требованиям философии.  Ее исходная установка в том, что представление о человеке всегда лежит в центре любой системы мысли. Философствование  «по определению» есть  следствие жизненного опыта человека, его прояснение и оправдание  для себя и для мира. «Человек - это в известном смысле  все» – провозгласил М. Шелер. Это положение можно считать credo философской антропологии.

     Если природная реальность зависит от человека, то социальная состоит из него. Человек –  микросоциум. Социум –  мегачеловек. Человек предпосылка и продукт истории и любая попытка его противопоставления обществу несет привкус абсурда. Хотя, конечно, их отношение менялось. Состоянию дикости и варварства соответствовали  стадные и кровнородственные формы совместной жизни, возникновение экономического разделения труда породило собственно социальные связи и Личность. С этого времени можно считать, что всякий человек, живущий в обществе является личностью. Мы говорим об индивиде  как о человеке, когда сравниваем его с другими видами сущего, неорганическими или живыми и о нем же как о личности,  когда от-личаем от других людей. Личность – это человек с «определенным артиклем».  Вряд ли можно считать обоснованным разведение данных понятий по признаку наличия или отсутствия в них природного, т.е. жизненного начала. Что за личность без страстей и телесных переживаний, в сущности говоря, без чувств? А значит без души, а потом и без ума. «Презумпция личности» – условие гуманистического мировоззрения. «Животворящая троица» : Природа-Общество-Личность  воплощается в человеке  «неслиянно и нераздельно». Все они живут, будут жить или умрут – вместе.

     И в религиозном, и в светском метафизическом сознании  дальнейшее существование  личности как вершины земного бытия мыслится  прежде всего в плане духовного совершенствования, которое, в виду сложности и открытости человека миру, бесконечно. Конечные цели, правда, разнятся: в одном случае подготовка к индивидуальной вечности, переделка себя по канону богоподобия, в другом, социальное бессмертие рода и гуманизация жизни. В обоих случаях, однако, это антропоцентризм, хотя не онтологический, а ценностный. В ХХ веке задача социально-практической гуманизации жизни  наиболее определенно и целенаправленно ставилась марксистской идеологией. При коммунизме личность впервые в истории должна перестать быть средством решения каких-либо других, пусть благих и великих вопросов и превращается в самоцель развития. Труд, любовь, познание, творчество наполнят ее бытие высшим смыслом. Это общество в котором «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех». Несмотря на неудачу в реализации  коммунистических идеалов, классическое сознание не могло и не хочет отказываться от гуманизма. На него  ориентировано и содержание «академической» философской антропологии, а также образовательных  стандартов при ее преподавании. Вот как виделись  перспективы человека нашему, по историческим меркам  современнику,  официальному, а для многих и неофициальному философскому авторитету, «главному антропологу» России, организатору и первому директору Института человека, основателю журнала «Человек» академику  И.Т. Фролову: «Приоритет человека и новый (реальный) гуманизм – так, я думаю, можно обозначить духовную парадигму, идеологию и политику  ХХ1 века».1

     …Так теперь все это не так – рухнуло. Если, конечно, следить не за благопожелательными, а фактически идущими в мире процессами. Возникло информационное общество, точнее, информационная реальность. О ней вовсю говорят, но часто «фразерски», не отдавая отчета в вытекающих отсюда следствиях. Фундаментальное из которых, что это среда не тел и вещей, а отношений, не субстратов, а связей, коммуникации. Изменяется сама субстанция бытия и вся его целостность, что, в свою очередь,  не может не влиять на состояние входящих в него частей и элементов. На основе информации образуются виртуальные формы реальности, создающие совершенно небывалые условия для тела и духа человека. Они радикально отличаются от тех, в которых он пребывал в течение тысяч лет природной эволюции. Это не может не отражаться в философско-социологической мысли, не иметь своей идеологии. На смену субстанциализму  как принципу объяснения бытия идут релятивизм и коннекционизм. Классическое сознание, включая и «неклассическое» в его узком смысле, вытесняется постнеклассическим. Иными словами, реализм  или «модернизм» в его широком смысле, уступают место пост(транс)модернизму. «Истина»  постмодернизма - другая, противоположная прежней духовной традиции, более того – всей культуре. Главное в нем – отказ от метафизики, а значит и сложившихся в течение веков представлений о человеке, его месте в мире. Этого места «метафизическому человеку»  больше нет. Отсутствие – автора, субъекта, человека является специфицирующим  признаком, сутью актуального «постсовременного» философствования. В этом отношении оно прямо противостоит философской антропологии, отменяет ее.  Кто еще говорит о человеке, его высшей ценности, тот едет в карете прошлого. Он консерватор и фундаменталист. В той же повозке  – гуманист. Если не хуже.

     Живому, чтобы отсутствовать, сначала надо умереть. И человек умирает, активно, интенсивно и прогрессивно. Это настолько очевидно, что закрепилось в словарях и энциклопедиях. Правда, с самоназванием «новые». Например, в «Новейшем философском словаре» (2-е изд., перераб. и доп., Минск. 2001) слову «Человек» уделена одна страница, слово «Личность» отсутствует совсем, в то время как «Смерти» с приложением к тому, что привычно считалось живым, отдано 12 страниц. Это что-нибудь да значит! Деконструкции всей метафизики  и прежде всего антропологии, окончательного отказа от  различия между объектом и субъектом, означаемым и означающим, бессмысленным и смыслом – вот чего настоятельно требует становление информационной реальности и что фактически происходит в области мысли. Так следуйте за новым, потенциальным, передовым. Остальное приложится. Человек как венец природы, подобие Бога  и Личность не отвечает этим прогрессивным тенденциям. Он стал традицией. Но замена ему, мы уверены,  найдется. Она – здесь, «при дверях». Ее можно сконструировать. А пока давайте скажем: покойся с миром, человек.                                                        

                                                                       Группа пост-следователей.     

                                 

Особое мнение.

       Адам  Антропос  Гомо – Человек, признавая изменение своей роли в мире, в то же время считает данную в этой биографической справке  оценку его современного положения и прогнозируемой участи контрпродуктивной.  Не вытекая из первоначального, весьма хвалебного исторического описания и ставя тем самым под сомнение искренность его, как оказалось, миз-антропных коллег, она поспешна и поверхностна. Адам не может отрицать  проблем, с которыми  сталкивается в так называемом  пост(индустриальном, модернистском) информационном обществе и возникновения в нем  подрывающих гуманизм тенденций. Однако ссылки на прогресс не должны  нас гипнотизировать до отказа от самих себя. Антропос вправе  ожидать более глубокого анализа угрожающих ему опасностей, чтобы знать, во имя чего его ставят перед выбором: сохранение идентичности или дальнейшее существование. Мы отказываемся от подписи под выводами о конце этой уникальной формы бытия, превращающими Curriculum vitae в Necrolog, поскольку в них не учитывается противоречивый, многовекторный, нелинейный характер происходящих процессов. Гомо имеет основание полагать, что  провозглашение смерти всего сущего – природы, Бога, человека некой объективной  необходимостью свидетельствует о фатальной перверсии мировоззрения ее протагонистов. Захваченные пафосом  отрицания они оставляют без ответа самые принципиальные вопросы в своих собственных построениях. Если «смерть» метафора, то насколько и метафорой чего она является?  Если нет, то какая жизнь или форма бытия предлагается взамен нынешней, «устаревшей» и будет ли она «жизнью»? В конце концов что за субъективные цели, кроме первичного рефлекса на информацию, стоят за деконструкцией и каково ценностное оправдание ее применения к философской антропологии?  Не доверяя пост-следователям постмодернизма, хотелось бы самостоятельно разобраться в этих явлениях и концепциях. Всегда с позиции Человека, даже если все будет против него.

                                                                                            Консерватор.

 

2. Человек как тело: информационная реконструкция.

     При феноменологическом восприятии человек  предстает как тело. Т(ч)еловек. Что у него есть душа, психика, сознание мы до-мысливаем, воображаем, а непосредственно ориентируемся на выражение лица, глаз, походку и поведение.  На то, что он говорит. Языком, голосом. Это «наивный бихевиоризм» господствовал тысячи лет, пока культура  не расчленила мир на внешний и внутренний, а у человека не увидела «безвидную» идеальную сущность. Самые могущественные и таинственные мифические силы  проявляли себя в зооантропоморфном облике. Даже в развитых монистических религиях  трансцендентный Бог, дьявол и ангелы имеют тело. Умервщляет человека старуха с косой, а его душу птицеобразные ангелы достают из груди, зацепляя крючьями, ибо она миниатюрная копия своего большого носителя. Зооантропоморфная картина мира  казалась настолько естественной, что в форме тел воспринимались, ими  называли все остальные, в том числе неорганические элементы сущего. Планеты и звезды – небесные тела, их сочетания это «стрелец», «дева», «козерог», время делят между собой драконы, собаки и обезьяны, тела бывают твердые, жидкие, газообразные, просто геометрические, есть тела-туловища – «корпуса» станков, кораблей, орудий и т.п.

      С развитием хозяйства и познания живая картина мира изживалась, превращалась в метафору. От материального отделяется идеальное, от тела сознание, от души логос вплоть до их дуализации как противоположностей. Поскольку природа лишается зооантропоморфных характеристик, то какие в ней тела? Это «объекты», «вещи», «предметы», а идеальное либо трансцендентально, либо особая субстанция и весь вопрос в том, как оно связано с материальным, как решается психофизическая проблема. Ею и была озабочена  философия в качестве метафизики, да и вся традиционная культура до ХХ века. Точнее до лингво-семиотико-структурного поворота, на который, после возникновения информационной реальности, мы вправе смотреть как на ее предтечу. Отказ от вещей и субстратов, от онтологии и замена их языком, текстом и структурой есть, в сущности, начало трансформации предметной модели мира в информационную. Знаковые подходы, семиотизация артикулировали тень, которую информационная реальность отбрасывала из будущего. Становление постиндустриальной цивилизации означает, что она стала настоящим, существуя рядом, вместе, а потом проникая внутрь вещно-событийного мира.

     По мере проступания из тени  контуров новой модели реальности когнитивизм, семиотизм, структурализм и т.д. сменялись текстуализмом, постструктурализмом, деконструкцией  тем, что обобщенно принято называть философским постмодернизмом. По аналогии с лингвистическим, можно по-видимому, говорить  о более крутом повороте в том же направлении – информационном и его гуманитарном выражении в постмодернистской культуре. Или о перерастании лингвистической революции в информационную. Без усмотрения этой связи информационная реальность проявляет себя в ложном свете: как «изм», как идеология и  таком качестве начинает говорить  от имени всей эпохи постмодерна, искажая, сужая ее до постмодернизма, из-за чего постмодернистское философствование для тех, кто хочет искренне в нем разобраться предстает, по выражению одного из отчаявшихся в подобном занятии, «сплошной непонятностью». Ничего удивительного. Постмодернизм допускает, даже предполагает превращение других авторов и тем более читателей в некий материал, сырье, объект манипулирования при производстве собственных текстов. Это конструктивно-деятельностная установка, принципом функционирования которой является не истина, а достижение поставленной цели. Эффект, эффективность. Ее  особенности весьма картинно обрисовал Ж. Делез: «В то время меня не покидало ощущение, что история философии – это некий вид извращенного совокупления или, что тоже самое, непорочного зачатия. И тогда я вообразил себя подходящим к автору сзади и дарующим ему ребенка, но так, чтобы это был именно его ребенок, который при том оказался бы еще и чудовищем. Очень важно, чтобы ребенок был его, поскольку необходимо, чтобы автор в самом деле говорил то, что я его заставляю говорить»2. Чтобы не стать, «ничего не поняв», жертвой столь оригинального методологического подхода, заслуженно принесшего Ж. Делезу славу виртуоза в трахтовке других авторов, кроме личной бдительности, надо помнить, что в наше время все товары продаются в обертках и яркой упаковке. Чем опаснее продукт, тем затейливее тара. Чтобы избежать несварения головы со всеми вытекающими отсюда последствиями, постмодернистские тексты не следует употреблять без расшифровки и демистификации. Их  нельзя принимать за чистую монету. Гениальность не гарантирует благомыслия. Их изготовляют те, кто в лучшем случае не ведают, что творят, игроки, а в худшем – люди, чье сознание похищено постчеловеческой реальностью, через которых говорит и наступает Иное. ( Если еще лет 10 назад постмодернизм дружно и резко отвергался, критиковался, то теперь, во избежание прослыть отставшим от прогресса, этого делать нельзя. Так, чуть-чуть. Мы будем – «посреди»).

      Резонно ожидать, что информационная модель мира  должна вести к умалению предметности, особенно ее живых форм. Идеологическая загадка постмодернизма в том, что в нем, напротив, провозглашается телоцентризм. Его внимание сосредотачивается на телесности. Телоцентризм противополагается логоцентризму и должен, по декларациям, заменить его. Девиз «от слова к телу», призывы к телесной парадигме культуры, к переходу от вербальности к зрительным образам, от мысли к плоти стали общим местом постмодернистского философствования. Непрерывная профилактика здоровья, порнографическая эксплуатация и косметизация тела, распространение фитнес-практик («мышечная косметика») как будто дает для этого основания. Однако не менее известен и лозунг «смерти человека», стоящий в одном ряду, вернее победно завершающий борьбу с логоцентризмом. А предшествовали ему отряды идей и аргументов против этно-фалло-фоноцентризма, свойств и органов сопряженных с человеческой телесностью. Все мы пока «этно», т.е. представляем ту или иную культуру, «фоним», т.е. говорим на том или ином естественном языке и имеем  субстратное или (и) функциональное отношение к фаллосу. Как совмещается телоцентризм с анти-этно-фоно-фалло-логоцентризмом? Если же в центре культуры и мира действительно оставляют тело, то оно какое-то странное: «без органов» и «без пространства». Воистину клубок парадоксов и противоречий. Как змей, обвивающих тело Лаокоона, чтобы задушить Героя.

       Когда роль явления падает, его значение может возрастать. Чаще всего так и бывает. Все объявляется телом. Душа – тело, письмо- тело, наряду с телами природы появились «тела мысли», дигитальные тела и т.д.  «Тело может быть каким угодно; это может быть какое-то животное, тело звуков, души или идеи; оно может быть лингвистическим телом, социальным телом, некой коллективностью»3. Если все – тела, то особенного тела, живого тела в его специфической идентичности – нет. В отличие от феноменологической архаики, когда антропная парадигма рассматривала неживое по подобию живого, и метафизического метафоризма, когда тело, не теряя самости, служит про-образом  описания окружающего  мира, в постмодернизме оно отождествляется с любой, в том числе неживой реальностью. Это  «нечто», единица, элемент множественного сущего, взятого, однако, не в разнообразии, а в одинаковости. Универсальное бескачественное тело является «образным аналогом»  информации и количества, так называемый «симулякр».  Он(о) их воплощает. Для собственно информационной реальности достаточно чисел и «пустых знаков», но если через эту призму смотреть на материальный мир, ее приходится наделять субстратностью – в виде тел. Почему не вещей? Потому что за пределами вещи остаются живые формы бытия. Телом же можно обозначить все. К человеку можно отнестись как к вещи, но вещь – не человек.

       Отождествление человеческого тела с любыми другими телами следует считать экстенсивным этапом  его информационной реконструкции. Этапом его превращения в «сому», в «плоть» как некий материал для дальнейшего использования при функционировании других систем. Прежде всего в современной медицине: одного тела для другого; мертвого для живого; живого для умирающего; молодого (младенцев) для старого; старого для экспериментов (муляжи) или "в искусстве"(выставки художественно обработанных трупов). Сначала для «лечения», а потом «улучшения», «совершенствования». Возникло тело без боли – но и без удовольствия, без запаха – но и без чуй(в)ств, без пота – но и без «мышечной радости». Охлажденная, нормализованная, пастеризованная плоть. Такое молоко хранится дольше. Если сравнивать продолжительность жизни современного цивилизованного человека с тем, сколько жили в традиционном обществе, то в 2-3 раза. Медицинские манипуляции телом являются своего рода подготовительным этапом, апробацией возможностей будущего более эффективного взаимодействия человека с машиной, их взаимопроникновения и сращивания, что позволит увеличить производительность труда, хотя чью и чьего  - неясно. Распространение моды на пирсинг своего рода пробный шар внедрения чипов  в человеческую плоть для "интуитивного", минующего органы чувств контакта с компьютером  «от мозга к мозгу» и создания «церебрального открытого общества». Глядя на эти процессы, дополняемые искусственной  имитацией все большего числа органов, можно сказать, что в эпоху постмодернизма тело в самом деле находится в центре внимания. Однако не ради его сохранения, укрепления и культивирования, а для демонтажа, разложения и трансформации. Ради реконструкции для чего-то иного (сбитый с ног и избиваемый толпой хулиганов человек находится в центре их внимания, но этот центр «не его»).   Центризма собственно человеческого тела здесь нет. Постмодернизм - это антителоцентризм

      Концептуальным продолжением отмеченных тенденций является знаменитая постмодернистская идея «тела без органов» (ТБО). К легитимации данного феномена привлекаются самые косвенные или противоположные по смыслу высказывания, когда-либо делавшиеся в истории  культуры. Обосновать столь невероятный для до и метафизического времени образ человека, не рисовавшийся даже в мифах (прежним чудовищам органов обычно добавляли) весьма трудно. Апеллируют прежде всего к Антонену Арто, который действительно  выступал «против органов». Но здесь повторяется история  с критикой метафизики Ф. Ницше и М. Хайдеггером. Они порицали ее «справа», за эрозию присутствия, а постмодернизм, прикрываясь их именами, «слева», за то, что оно в ней все еще наличествует. Так и с А. Арто.  Как актер, художник, эстет он выступал за спонтанное, естественное, одушевленное тело.  За «тело чистой страсти», экстатическое и сомнамбулическое. Если танец, то в движении должны быть не ноги, а все тело, если секс, то любит цельный человек, а не орган (после виагры). «У настоящего человека нет полового органа», - утверждал А. Арто.  Потому что он сам является полом.  Органы сливаются с телом – вот эстетический идеал тела, действующего и  созерцательного одновременно. В нем воплощается  тотальность, характерная для истоков человеческой культуры, дошедшая до нас преимущественно в образцах восточных боевых искусств и духовных практик. Современный человек причастен ей разве  что в сновидениях.

      Постмодернистское «тело без органов» прямо противоположно этой интенции.  Его органы отрываются от целого. Они умаляются, отрицаются, ликвидируются. О них больше не вспоминают. Тем самым тело становится «пустым», «без свойств». Это биосубстратное воплощение социального феномена «человека без свойств», в художественной форме предвосхищенного Р. Музилем. Сейчас «человек без свойств» интенсивно культивируется. Когда мы  общаемся по интернету, не зная ни возраста, ни национальности, ни «про органы» (вместо пола – гендер),   то мы выступаем  как люди без свойств. Как «некто». В Сети циркулируют чистые мысли с минимальным личностным окрасом в  виде стиля  и формы выражения.  Чистому мышлению соответствует, противополагаясь, чистое тело. Компьютерные программы  состоят из сочетаний пустых знаков. Коррелятивно им возникают, противополагаясь, пустые тела. Целостный телесный человек, человек как живой организм превращается в часть человека – посторганизм. В  Corpus. (Корпус, если точно по-русски – вместилище, тулов(о)ище). В плоть. Обезличивание переходит в «обезорганивание».

     Тело без органов – соматическое  тело. Это бесформенное, бесструктурное  образование, некое «расчищенное место» для нанесения знаков или вживления чипов. «Протоплазматическая субстанция», «среда интенсивностей», «кинестическая амеба» – вот его типичные определения  в постмодернизме. И если не поддаваться на отвлекающие уловки и случайные аналогии, то мы действительно обнаружим перед собой  или самого себя в виде тела, оставшегося «после духа», ушедшего побродить по Сети и виртуальным реальностям. В этом путешествии оно ему не нужно. Виртуально, в сознании человек может мчаться с заснеженных гор, а телесно догнивать на диване, когда никакие органы не функционируют. Он может толстеть или истощаться как компьютерные наркоманы, но в обоих случаях тело атрофируется до биосубстрата. Тело как организм нужно для жизни в естественном, природном  или в искусственном, но по крайней мере, предметном мире. Чтобы поглощать и преобразовывать его, сталкиваться и бороться с ним. Все живые тела, кроме простейших, имеют органы. Внутренние и внешние. Напротив, для восприятия и трансфера информации, для «жизни» в гиперискусственном, искусственном-2 достаточно мозга, дополненного, пока нет прямого церебрального контакта с машинным интеллектом, глазами и руками. Чтобы нажимать клавиши и шевелить мышкой. Не функционирующие органы рано или поздно отмирают. У современных интеллектуалов руки на глазах превращаются в ласты. Во что превращаются другие органы говорить не стоит. «Частичный человек», которого боялись классическая метафизика, марксисты и гуманисты – вот он какой! Постмодернизм его не боится. Он его описывает, проектирует и  приветствует.  Для физиологического закрепления этого процесса нужно 2-3 поколения. ТБО (тело без органов) или НОТ (новое тело) появится как завершающий этап в реализации информационной реконструкции человека, предварительно осуществившейся на «главных» органах. Прежде всего – на внешних. А потом, когда, по-видимому, тело без органов будет совершенствоваться – на внутренних. Такова оче-видная перспектива значительной части людей, с детства и много сидящих, а постепенно все больше лежащих перед экранами или в специальных шлемах.

      Это перед экранами. В натуре. Но тела есть и на экранах, которых становится  больше, чем живых, с органами или без органов. Для их обозначения тоже нужны соответствующие понятия. Ключевое среди них – «тело  без пространства» (ТБП).  Близкие к нему – «картография тел», «нулевое тело», «детерриториализованная телесность». Введение данных понятий было бы невозможно без огромной предварительной работы по разрушению метафизической картины мира, в которой тела существуют как вещи, только живые. Они имеют массу, объем, высоту, глубину. Тело без пространства не вещно. Оно «не весит» (не вещит) и существует как конфигурация поверхностей. Теоретическая победа над высотой и глубиной тоже стала возможной  после победы знаков и структур над вещами и субстратами. Но обоснование приоритета поверхностей  и придания им мировоззренческой всеобщности происходит  в рамках постмодернизма. Решающий вклад здесь внес опять-таки Ж.Делез. Как всякий идеолог он апеллирует к процессам, протекающим  не  в производстве, универсуме техники или социуме, а к  внутренней филиации идей. В борьбе с «вещностью» метафизической философии он ищет аргументы в самой философии, максимум, в личной жизни. Ссылается на стоиков, на Пифагора, вспоминает о ленте Мебиуса и т.д., лишь бы не  выделять, не акцентировать подлинную движущую причину: возникла техническая реальность экранов и поверхностей, на которые сканируются, куда «уходят» вещи и живые тела; возник  double world, (второй мир), что конечно важнее искусства поверхностей, необходимого для гомосексуальных отношений, опытом которых он, бравируя, делится. Тело без пространства  вместе с текстом становятся заместителями реальности вещей и заслоняют тысячелетия другого способа бытия людей. «Все что происходит и все, что высказывается происходит  на поверхности. Поверхность столь же мало исследована и познана, как глубина и высота, выступающие в качестве нонсенса… Двойной  смысл поверхности, неразрывность изнанки и лицевой стороны сменяют высоту и глубину. За занавесом ничего нет, кроме безымянных смесей… Поверхность подобна запотевшему стеклу, на котором можно писать пальцем… Философ теперь не пещерное  существо и не платоновская душа-птица, а плоское животное поверхностей – клещ или  блоха. Как назвать это новое философское свершение?.. Может быть извращением, которое, по крайней мере, согласуется с системой провокаций этого нового типа философа, если верно, что извращение предполагает особое искусство поверхностей»4.

       Как видим, Ж. Делез идет ощупью: вместо мониторов  «запотевшие стекла», вместо компьютерных плат с напылением сверхчистых веществ «безымянные смеси», по экранам под воздействием мыши  прыгает не курсор – это главное орудие мышления «сетевого философа», а «клещи и блохи». Таким же образом, описывая как будто с натуры тело без высоты и глубины - на телеэкране, он упорно избегает  его соответствующей квалификации. « Всегда говорит именно рот; но теперь звуки  уже не шумы тела, которое ест – это чистая формальность; они становятся манифестацией выражающего себя субъекта»5. Итак, еда для тела без пространства чистая формальность.  Шумит, фонит тоже не тело, а что-то другое, благодаря которому «звук становится независимым». Действительно, звук производят  аппараты, которые потребляют электрохимическую энергию, а не хлеб с мясом, про которые как бы уже и стыдно вспоминать в серьезном научном разговоре о человеке. Все это правда, кроме… правды.  Фактически речь идет не о теле, не о живом теле и не о человеческом теле, а о теле без тела.  Нет главного признака тела, который в философии подчеркивается со времени Декарта – массы, объема и протяженности, т.е. пространства.  Нет обмена веществ, без которого живое не существует. Информационизм – это антивитализм. Тело без пространства – тело на экране, экранное тело. Это – антитело. Антитела вокруг нас.

    Трудно сказать, является ли подобная двусмысленность постмодернистского описания тела  без пространства сознательным обманом с целью представления любого бытия информацией или это самообман, связанный с неразвитостью экранной среды времени становления  данной философии. Ведь в 60-е годы  эпоха постмодерна только начиналась. Удивительно другое. Сейчас, когда информационная цивилизация входит в пике, а о деконструкции всего и вся написаны монбланы книг, эта неясность  не просто сохраняется, она продолжает культивироваться.  «Тело  без пространства» всерьез обсуждается как тело человека. В то время как эти антитела начинают заслонять протяженные и живые, все больше составляя наше окружение. Среди них полно давно умерших (так осуществляется утопия Н. Федорова) или никогда не существовавших. Они энергичнее, красивее, совершеннее живых, кажущихся на их фоне неуклюжими и устаревшими. Копия стала лучше оригинала! (Вот причина, почему «повторение предшествует факту»). И без его примитивных проявлений. Поэтому восхваляется «желание без соблазна», т.е. без соблазнения, т.е. без телесного Другого. Сексуальность адресуется  «напрямую, к образам без тел». Достаточно контакта с «телами без пространства». По старому это называлось онанизмом, тем,  что возможно, но находится за пределами нормы.  В нем как «любви без другого»  находит свое техническое воплощение идеал свободы (никто ни в ком не нуждается) и атомизация  либерального общества, перерастающие в аутизм  его членов.  Для человека с «телом и органами» это плохо, печально, но …прогрессивно.  Значит – хорошо. Сказать «плохо», решиться на критику экспансии тел без органов и пространства страшнее, чем отрицать собственное существование. Ведь это значит вступить в противоречие с Техникой,  прогневать наше новое божество. Быть «атехнистом»  при идейном господстве  техницизма и информационизма тоже самое как быть атеистом в Средние века. Это значит претендовать на то, что наше мышление должно быть не рефлексом событий, не «отражением бытия», а рефлексией над ним(и) и на то, чтобы остаться субъектом происходящих процессов – состояние, сохранить или достичь которого возможно не удасться вообще.  Не успеем, ибо параллельно  информационной реконструкции человека как тела развертывается  деконструкция и «пересоздание» его  духовно-личностной сущности.

 

3. Человек как субъект: информационная реконструкция.

      В ХХ веке всегда  присущая человеческой истории трагическая сторона перестала быть локальной. Она глобализовалась в буквальном и переносном  смысле слова. Достаточно вспомнить две унесшие миллионы  жизней мировые войны. Меньше обращают внимания на то, что идейно, в символическом универсуме  разыгралась своя кровавая драма: исчез, погиб, пропал без вести, умер – человек. Вообще! И не просто сам по себе. Его преследовали и убивали везде и как скоро обнаружат: как автора, читателя, субъекта, личность, сверхчеловека,  творца. В философии удар направлялся прежде всего против субъекта. Субъект – это «теоретический человек». Он носитель сознания, языка, активности и свободы. Без него нет объекта (как верно и наоборот).В совокупности субъект и объект исчерпывают наше бытие. Борьба таким образом велась с моделью мира, существовавшей в течение 2,5 тыс. лет, с «осевого времени» как эпохи возникновения культуры и философии. Этот мир  подрывается,  деконструируируется, продолжая разрушаться  посредством и в результате все той же лингво-семиотической, а если говорить принципиальнее, информационной революции. Становление информационного общества – время, когда «сломалась ось времен» и «кончилась история». История как предметно-культурная, субъектная деятельность людей. Эту революцию можно сравнить и со становлением неолита. По своим же апокалипсическим тенденциям она, по-видимому, значимее всех предшествующих исторических поворотов.

      Разумеется, борьба вокруг субъекта была неоднозначной. Его критиковали с разных сторон, с противоположными намерениями. М. Шелер за то, ориентация на него завела европейскую философию в трансцендентально-рационалистические дебри, где человек потерялся. Надо, возвратив субъекту тело, чувственность и тем самым целостность, поставить его в этом качестве  в центр мира. Наше мышление, наша логика так или иначе  человекосообразны. Любое философствование   мотивировано человеческим и приходит к нему. Так возникла философская антропология, претендующая быть смысловым ядром философии вообще. Единственно на человеке, его личности и индивидуальной свободе, отгораживаясь от проблем остального сущего сосредотачиваются персонализм и экзистенциалисты. М. Хайдеггер, наоборот, отталкиваясь от экзистенциализма, вернулся к  Dasein, «вот-бытию» как нераздельному бытию-сознанию. К субъектно-бытийному единству тяготеют теории «жизненного мира» поздних Э. Гуссерля и Л. Виттгенштейна. Все это происходило  под влиянием  революции в естествознании, когда субъект, вопреки классике, включается в познавательный процесс, сначала как наблюдатель, а потом превращается в деятеля, проектировщика и конструктора фактов. Так возникли неклассическая наука, модернистское искусство и искусственная предметно-техническая реальность как повседневная жизненная среда человека. Они до сих пор превалируют в нашем окружении, хотя все это явления индустриального, доинформационного  общества.  Они современны, актуальны, но – не больше.  На фоне «постсовременного», постмодернистского или, если бежать впереди прогресса, трансмодернистского  развития цивилизации, они консервативны. Оставаясь модернистскими, они хотят, несмотря на перемены, сохранить человека в его традиционной форме. Они цепляются за его антропологическую идентичность. Между тем, с точки зрения деконструктивизма время человека и как телесного существа, и как  субъекта истекает. Истекло.  Чтобы вписаться в новую, «новационную» информационную реальность и полностью соответствовать ей,  он, как минимум, должен быть реконструирован.

   В отличие от косметического ремонта  реконструкция предполагает предварительную деконструкцию: прекращение функционирования, разборку на элементы и части, если не деструкцию – разрушение до субстрата. На прекращении функционирования, объявив об изгнании  субъекта из теории, остановился структурализм. Остановился на вытеснении, «не сотрудничестве» с ним, на методологическом приеме. В отличие от него постмодернизм (постструктурализм) не игнорирует, а проводит  действительную деконструкцию субъекта, дискредитируя его по всем философски важным параметрам. Более того. В отличие от деконструкции человека как телесного существа, которая сразу реконструирует его в «тело перед экраном и на экране», приспосабливая тем самым к жизни в новой информационной среде, деконструкция человека как субъекта ведется с «нуля», вернее до нуля. Сначала его «растворяют», доводя до смерти, по крайней мере клинической и только после, увидев, что делать с ним больше ничего, да и сами остались без работы, а главное огорчение, что люди, субъекты, не подозревая о своем небытии, продолжают суетиться, эти «проблемные поля» пришлось восстанавливать. Заговорили о «воскрешении субъекта», но…  «после человека», в русле afterpostmodernism-а и трансгрессии. Дело долгое, непоследовательное, с превратным результатом. Мы же пока должны рассмотреть основные аргументы против присутствия субъекта в мире, его центрального положения в нем, его статуса носителя мышления и свободы. Какими силами и во имя чего отрицается человек-субъект?

     Вопросы кажутся сложными,  однако если помнить об определяющей смысл всего деконструктивистского философствования  борьбе с философией как метафизикой, то ответ не требует отдельных изысканий. Он вытекает из общего отрицания признаваемой в ней реальности (присутствия), не суть важно материальной или идеальной, из его борьбы с онтологией и теологией, отказа от различения означаемого и означающего. Это, говоря устаревшими словами, означает, что в нем нет ни объекта, ни субъекта. Постмодернизм, не признавая деления бытия на внутреннее и внешнее, стремится преодолеть бинаризм в подходе к  нему, не суть важно дуалистический или диалектико-монистический. Можно бы утверждать, что для него оно едино и единственно по самой своей природе, если бы  слово природа в нем не было табуировано. «Бытие» едино и единственно в языке, тексте, письме   как некоем самодействующем (автоматическом) и саморазвивающемся множестве знаков.  В том, что стало на место природы – в информации. Этапность постметафизического преодоления метафизической двойственности  мира в том, что если в структурализме субъект снимается, «растворяется» как бы походя, наряду с предметной сущностью, то для постмодернизма смерть субъекта  – credo  или, говоря его языком - брэнд.

    Общая незавидная судьба объекта и субъекта проистекает также из ориентации постметафизического философствования на переход от парадигмы бытия к парадигме становления. Переход «From being to becoming» означает потерю субстанциональности мира и его трансформацию в модальное состояние. «Становленческая методология» - синергетика. Если и когда ее превращают в мировоззрение, она ведет к потенциализму и нигитологии. Когда все – процесс и поток, если вещи и тела нам только кажутся в силу медленности  восприятия, то такая же иллюзия наше «Я», сознающий себя человек. Скорость естественной эволюции не поспевает за скоростью искусственных технических перемен и естественно сущее представляется все более искусственным, феноменологическим. Научная картина мира становится энергийной, «энергетической», в ней начинает превалировать идеология процессуальности. Хотя становленческая линия борьбы с человекоразмерным бытием не собственно семиотическая, по ней постмодернизм отрывается от статики  структурализма, предполагающего сохранение вещей в качестве самих себя. Отрывается все активнее, резче и по мере приближения синергетики к противостоянию с  системностью вступает в стадию трансмодернизма  как «философии иного». Претендуя на мировоззрение, синергетика подрывает базу идентичности человека-субъекта, делая его из действительного возможным, из телесного виртуальным, из индивида «дивидом» и «мультивидом». Синергетическое мировоззрение коррелятивно или, можно сказать, создает условия для того, чтобы субъект трактовался  как рефлекс тотально технологизированного  общества и информационизма. Так, каким он в этих условиях становится – функцией, модусом, сингулярностью, складкой.

    «Итак, на вопрос «Кто говорит?» мы отвечаем, - пишет Ж. Делез, анализируя традиционные метафизические ответы, -  в одних случаях, это индивидуальное, в других, что личное, в третьих – что само основание, сводящее на нет первые два»5. Очевидно речь идет  о «нововременном»  активистско-персоналистском воззрении на субъект, но также в нововременных рамках и противоположном ему, рассматривающем субъект как голос Бога или «просвет» Бытия. Они оба не удовлетворяют Ж. Делеза. «Остается еще один, последний ответ, бросающий вызов как недифференцированному первозданному основанию, так и формам индивидуальности личности, – ответ, отвергающий и их противостояние, и их дополнительность. Нет, сингулярности отнюдь не заточены безысходно в индивидуальностях и личностях; не проваливаются они и в недифференцированное основание, в бездонную глубину, когда распадаются индивидуальность и личность. Безличное и доиндивидуальное – это свободные номадические сингулярности. Глубже всякого дна – поверхность и кожа. Здесь формируется новый тип эзотерического языка, который сам по себе модель и реальность»6 .

      Итак, человек-субъект превращается в сингулярность, некую доиндивидуальную, хотя  выделяемую из тотальности бытия единицу. Она безлична, но не пропадает в его «бездне». Это артикулированное, свободно перемещающееся в (по) «языковой реальности» образование – номада.  Не обремененное субстратностью, оно (она)  кочует, где хочет, не подчиняясь «власти». Власти не узко политической, как  думают, представляя постмодернистов какими-то борцами за права человека, а необходимости и обстоятельствам жизни, ее содержанию, «глубине» - не подчиняясь власти присутствия.  Данная сингулярность и является тем, что когда-то было человеком, субъектом, индивидом, личностью, экзистенцией, вот-бытием. В сравнении с этими метафизически-антропологическими категориями у нее, кроме отмеченных, масса других преимуществ. Подобно тому как через «поверхность» преодолеваются мучившие философию  на протяжении веков оппозиции материального и идеального, объективного и субъективного, природы и ее «зеркала», так через сингулярность решается  проблема психофизического дуализма человека – тела и духа, бессознательного и сознания, «нонсенса» и смысла. Экран, табло – это «представительство другого», чье-то материализованное сознание и идеализованная, превращенная в функцию материя. «Нонсенс и смысл покончили со своим динамическим противостоянием и вышли в соприсутствие  статичного генезиса – нонсенс поверхности и   скользящий по поверхности смысл. Трагическое и комическое освобождают место новой ценности – юмору»7.

    Ж. Делез исполняет настоящий гимн юмору. Прослушивая его, не следует  ограничиваться  эстетическими и литературными оценками. Это  философская категория, своего рода «картина мира», новая модель бытия, в  котором  нет ничего смешного. Это действительно эзотерический, т.е. тайный, эзоповский язык разрушения предметной среды, необходимой для существования человека и «диссоциации» его самого как  субъекта ради их замены информационно-экранными аналогами. Если смех, даже ирония выражают чувства целостного, телесно-духовного человека, возникающие при его определенного типа столкновениях с миром, то юмор результат сдвига смыслов в тексте. Это игра понятий, сугубо умственный, «логический смех» вместо живого, телесно-духовного, не говоря о физиологическом выражении радости бытия  в виде беспричинного, «дурацкого» смеха (обычно молодежи). Но открытые призывы к элиминации целостного человека встретили бы среди людей не ставших пленниками  информационной реальности, много противников, их смех, гнев или плач. Поэтому яд лучше  вливать незаметно, «логически». «Если ирония это соразмерность бытия и индивидуальности или Я и представления, то юмор – это соразмерность смысла и нонсенса. Юмор – это искусство поверхностей и двойников, номадических сингулярностей  и всегда ускользающей случайной точки, искусства статичного генезиса, сноровка чистого (т.е. не обремененного субстратом - В.К.) события и «четвертое  лицо единственного числа» («оно», трансвестит? - В.К.), где  не имеют силы ни сигнификация, ни денотация, ни манифестация, а всякая глубина и высота упразднены»8. Упразднен,  позволим себе сделать обобщение, реальный предметно-телесный мир. Включая трансцендентный, куда человек возносится как духовное существо. В этом – «все» деконструктивизма, итог и смысл его методологических по(д)ходов, борьбы с метафизикой, переписывания истории и т.д. Это природно-культурно-антропологический элиминативизм – освобождение места для универсального распространения информационной реальности.

      Однажды Ж. Деррида на докучливые вопросы своих поклонников  о том, «Что же было в Начале?», до «повторения и различия» явно не без юмора, но совершено  честно сказал: «В Начале была телефонная линия». Поклонники юмора не поняли и до сих пор спорят, что за загадку загадал им великий человек. О ней пишут  в энциклопедиях как о чудачестве, которое позволяют себе, подобно эстрадным звездам, некоторые философские мэтры. И здесь подтверждается правота тезиса постмодернизма, что текст создается не столько автором, сколько читателями. Ж. Деррида открыто объявляет, что его философия есть модель информационной реальности и рефлекс  computer science , тем более, что в годы, когда его спрашивали, в интернет можно было войти лишь по телефону, но ему не верят. Слишком просто. Оскорбительная ясность, как сказал бы Ницше. Правда, к извинению «читателя», Деррида одновременно маскирует  суть дела томами текстов препарирующих развитие человечества под развитие искусственного интеллекта, «при этом так, чтобы он казался естественным». Его грамматология заменяет все когда-либо бывшие  виды субстанции и онтологию.  «Телефон» был раньше  «Большого взрыва» и господа Бога. «Мы все живем внутри  Универсального Компьютера» – эти последние открытия  физики Деррида со своим телефоном сделал намного раньше, изначально и парадигмально. Прежние факты, взгляды и теории уродуются  методами деконструктивистской оперативной хирургии, превращаясь в «безбородого Маркса, бородатого Гегеля и усатую Джоконду», т.е. в какие угодно «автору!» Но при наличии подобных откровенных признаний, а «телефонное» не единственное, и открытого про(ре)кламирования теоретического произвола, разобраться в этом воинствующем презентизме все-таки можно. И нужно. Новые идеологии как правило агрессины, стремятся к «абсолютизации». В данном случае поражает размах, цинизм агрессии, хотя они адекватны масштабу наступления искусственного виртуального мира на естественный. Назначение философии, если она хочет служить благу человека, в том, чтобы видеть и «разруливать»  такого рода аберрации. К сожалению, ослепленная прогрессом технонауки, она (их) видит все хуже. Видно мальчиков в ней, которые могли бы по достоинству оценить новое грамматологическое платье постмодернистских королей, все меньше. Открытое тоталитарно-технологическое общество враждебно рефлексии и игнорирует  мыслящее мировоззрение. Оно подавляет в себе последние живые элементы.

    Однако вернемся, вернее подключимся к Началу, т.е. в Сеть. Из нее «нутри», вернее поверхности, легче понять всю неуместность присутствия в ней субъекта. Уже не в плане его телесности как совместной с любым объектом неуместности  присутствия в семиосфере, а с точки зрения его собственной теоретической специфики. Субъект несет в себе Центр – по определению. Он, в отличие от объектного, страдательного залога – залог действительный.  У Канта он стал солнцем, вокруг которого вращается Земля, у  Фихте дело дошло до креативного солипсизма: Я порождает не-Я, не говоря о библейском Все-вышнем Субъекте как создателе Все-ленной. Центризм – атрибут субъекта. Он несет в себе признание вертикального измерения сущего, наличия у него субординирующих параметров, его иерархическое устройство. Признание глубины и высоты, объемов и протяженности прямо противоречит апологии поверхностей и экранов.  Центризм означает, что мир является или должен быть Территорией, Системой, у которой есть организующий фактор, Бог или человек как цели в себе. Если он не присущ самому миру, то мы его примысливаем в силу логики метафизического мышления.  Деревья растут не только в лесах,  но и в голове. И вот вместо них в наших головах прорастает «ризома»  как «первый набросок», «проба пера» новой несистемной логики. Логики сетей, по которой функционирует  информационная реальность. Сетевая логика – антипод  иерархии земного притяжения с ее центризмом и вертикальностью, ядром и периферией. Это чистый, «бездомный» релятивизм и коннекционизм космической невесомости  и виртуалистики,  когда все может быть всем.

     А(нти)центризм – теоретический фундамент борьбы с этно-фалло-фоноцентризмом как неотъемлемыми свойствами человека и субъекта. Удаление общего центра обрушивает все конкретные периферийные центризмы. Деконструкция центра – центральный  момент в  «растворении» субъекта. Но поскольку субъект все же не тождественен центру, то после уничтожения последнего, от него остается «субъективное» или «субъектность». Фактически это означает низведение субъекта до статуса объекта, только особого рода и состояния. В контексте «территориальной» системно-структурной методологии субъект как субъектность предстает функцией системы, модусом или складкой структуры. О «складке», складывании и складчатости, о «сгибах и карманах» как о том, что остается  после субъекта, больше всего писал М. Фуко. У Ж.Делеза  вместо субъекта сингулярность, у Ж. Деррида подпись, у М. Фуко складка. Они, однако, не противостоят друг другу. За небольшими различиями эти понятия открывают дорогу топологическому описанию явлений информационной реальности, их графическому выражению. Субъектное, наконец, становится гомогенным природе Сети,  ее топологической конфигурации. Теперь «Бытие» действительно Едино. Оно стало количеством и информацией.

     Информационная реконструкция субъекта, дополненная и продолженная ниспровержением  Логоса, логоцентризма и замена его Письмом (про-граммологией) трансформирует философию  как и гуманитарное познание вообще в топологию и исчисление. Другими словами, она ее (его) ликвидирует. Грамматология – «золы угасшъй прах» онтологии. Конфликт двух культур завершается полной победой науки. Науки на новом, дигитальном основании. Топология и исчисление в совокупности  являются  количественно-математическим аналогом качественного естественно-феноменологического мышления. Аналогом и антиподом. После перехода от мифа к логосу, от преимущественно чувственного восприятия мира к  рациональному, человечество совершает второй  великий исторический переход от логоса к матезису, когда «живая» ценностно-целевая рациональность заменяется отчужденной от субъекта технологией информационных преобразований. Поворот, который в его судьбе может стать последним. 

     Что касается свободы и самости, других неотъемлемых от субъекта атрибутов, то после его информационной реконструкции, говорить о них не имеет смысла. Вопрос решается автоматически. Свободу всегда ограничивала  власть «материи» или «Бога». Сеть – это артикулированный, но детерриториализованный   хаос, потенция, ничто, т.е. абсолютная свобода. Абсолютная, но «беспредметная». Абсолютная, но «в сетях»: субъектная, складчатая, сингулярная, номадическая. Без имени собственного. Постчеловеческая. В отношении  традиционных представлений о  субъекте как воплощении свободы в мире мы ограничимся  мифо-лого-поэзоцентристским воспоминанием:

                    «Основано от века

                      По воле Бога самого

                      Самостояние человека

                      Залог величия его».

Вряд ли такие строки А.С. Пушкин мог посвятить человеческому фактору и субъектности, воспевать любовь к телу без органов и телу без пространства, заботиться о судьбе сингулярности и складки. Само-стоятельный человек, человек как цель, а не средство – наследие допотопной, доинформационно-новационной эры.  Пока она не завершилась, есть возможность заняться рассмотрение того, «что день грядущий  нам готовит». Как, предполагается, де(ре)конструированный человек  будет жить дальше? Или «кто» в-место  него?

 

4. Конструкция постчеловека: концептуальный персонаж в персональном компьютере.

    Низвержение человека  с пьедестала  подобия Бога, венца природы и личности, его низведение до  телесности, а потом тела без органов и пространства с одной стороны, и до субъектности, а потом сингулярности и складки с другой, является содержательным исполнением приговора к смерти, который ему частично составил, а в основном зачитывает постмодернизм. Эти процессы инспирируются самой реальностью, ситуацией человека в ней. Но поскольку он, как мы уже удивлялись,  продолжает жить, то возникают разнонаправленные желания: довести дело «до конца», найдя ему замену и называя ее кто «воскрешением», кто «позитивной смертью» или попытаться реформировать  философскую антропологию с учетом вновь открывшихся обстоятельств. Появились авторы, которые  хотят  спасти человека. Для этого надо поставить историческую метафизику  на более  адекватные современности основания. Если деконструктивизм, в сущности,  конструирует антиантропологию, то в противовес ему надо развивать другую антропологию. Самую значимую ее версию, по нашему представлению, предложил С.С. Хоружий9.

      Современная цивилизация, считает он, испытывает неотвратимое влечение к Антропологической Границе и заворожена  ею как кролик удавом. Отсюда проистекают опасные проблемы  и угрозы человеку, которые невозможно предотвратить, центрируясь на субъекте, как это происходит  в рамках субстанциально-эссенциалистской   метафизической антропологии. Потому что субъект действительно умирает: «этот род антропологизма потерпел крах»10.  Вместо него остается «субъектная перспектива», которую надо, тематизируя, попытаться реализовать. Положение «Я есть субъектность, а не субъект» позволяет говорить об определенном консенсусе в отношении нынешнего антропологического кризиса. Важно найти корни, начала субъектности. Они не тождественны  «Я», но тем или иным образом заключают его в себе – как направление  деятельности и энергию, как сферу, в которой развертывается  или умаляется наша идентичность. Такую возможность, будучи особой формой бытия, открывает Духовная практика. Она обладает синергийной природой приобщения к внеположенному повседневности источнику -  Телосу. Опора на Духовную практику позволяет говорить  о новой, сохраняющей  субъектность  «энергийной антропологической парадигме» как перспективе человечества на 111 тысячелетие.

     Кроме принятия или непринятия энергийно-субъектной парадигмы, принципиальное значение имеет ее интерпретация. Например, в ареале энергийной по своей природе виртуальной реальности, человеческая субъектность  остается недооформленной, «недородом», не говоря уже о самоидентификации. В стратегиях Бессознательного человек может обладать идентичностью, но она без топологического единства и цельности. Следовательно, ядром энергийной антропологии должна быть непосредственно персональная, личная Духовная практика, хотя и здесь есть одно «но». Как известно ее наиболее распространенными формами являются: христианский православный исихазм, когда в качестве телоса выступает «обожение» как соединение человеческой энергии с благодатью и древнейшие восточные практики погружения  человека в  нирвану, превращающие его сознание в поток дхарм. «Возникает альтернатива. Самореализация в парадигме Духовной практики несет претворение  неопределенного энергийного  «Я», «субъектности без субъекта», - либо возводящее «субъектность» в личность со всею полнотою идентичности, либо растворяющее «субъектность» вместе с ее начатками идентичности – в Ничто. Если же субъектность не связывают с  энергийной парадигмой (как в случае постмодернистского сознания), она - на распутье, в перманентной онтологической бифуркации…Выбор между самоосуществлением в лицетворении нашего недопеченого «Я»  или же в его растворении – предмет не теоретического доказательства, а творимой истории, личной и общей. Ответ будет известен в конце»11.

     Высоко оценивая  этот замысел реформирования  философской антропологии, решимся на его критическое обсуждение. Чтобы тематизировать влечение современного человека «к Границе» ( а нам кажется возможным сказать решительнее: «к Иному», к самоотрицанию) предлагается поменять исходные категории традиционного метафизического  мышления:  перейти «от бытия к становлению» (от материи к энергии, от вещей к свойствам, от субъекта к субъектности). И так, чтобы это было «становление вверх», «возведение себя к Личности» – синергия с Богом. Неудача «самостояния» толкает к тому, чтобы искать внешние благодатные опоры. Ради спасения человеку надо стать Богочеловеком. Препятствием подобному направлению энергии видятся  «разравнивание себя»,  восточные духовные практики  и задержка с выбором у постмодернистского сознания, находящегося в «перманентной онтологической бифуркации». Думается, что это сильное облегчение и упрощение проблемы. Восточные духовные практики в моде, но они маргинальны, а постмодернизм вовсе не стоит на распутье. Переориентировавшись с бытия на становление, на энергию и субъектность , то есть на самом деле, как мы видели при анализе реконструкции субъекта, не отвергая, а используя энергийную парадигму, он, отталкиваясь от нее, пошел дальше: от становления к потенциализму и ничто (от свойств к отношениям, от субъектности к сингулярности). Становленческий принцип не уводит нас от иного,  а приближает к нему. Иерархия китов, на которых мир держался в индустриальную эпоху – материя, энергия, информация, разворачивается в направлении нового субстанциализма и монизма – информационного. На третье тысячелетие  явственно  намечается не энергийная, а «информационная парадигма», которая, по оценке самого С.С. Хоружего, является антиантропологией. Но «анти» – это отрицательная характеристика. Постмодернизм на ней не останавливается и ведя  речь о постчеловеке, предлагает развивать «постантропологию»12. Ее исходная категория – хаос (ничто, вакуум, виртуальность), вместо принципа  тождества принцип различия и повторения, вместо вещей и свойств «граммы» или, на техническом языке, «биты». Вместо онтологии  грамматология, т. е. вместо бытия, которое всегда определяло  сознание, «битие», которое заменяет его программой, вплоть до «снятия», до сознания, вследствие чего мы все меньше отдаем в этом отчета.

     Однако вернемся  от общей картины мира к человеку, теперь, вернее, к постчеловеку. Насколько человек не  равен субъекту, «теоретическому человеку», настолько и постчеловек не равен сингулярности или складке. Он в них «не вмещается». Как живое сознание не сводимо к конфигурации мозговых нейронов и  не объясняется физикалистски, так информационизм  не объясняет функциониррование складки и сингулярностей при их восприятии человеком. Складка должна интерпретироваться и иметь значение, поскольку информационная реальность соотносится с реальностью тел и вещей. Сингулярность есть некое единичное образование, но она не остается точкой без содержания и смысла. Выводимые на экран живого сознания информационные процессы поневоле приобретают понятийные формы. Даже у математиков и программистов. Доведя дело «до точки», до бессмыс(енн)(ов)ого  абстрактного количества, приходится возвращаться к его  какому-то качественному, семантическому или даже образно-чувственному наполнению. Это называется симуляцией бытия и воскрешением субъекта – на стадии afterpostmodtrnism-а.  Когда речь идет о восприятии информации применительно к предметной реальности – это симулякры. Когда вещи и явления  симулируются (воскрешаются) в контексте самой информационной реальности – это «тела мысли», концепты. Вся так называемая квантово-механическая онтология является, по-видимому, реальностью симулякров. Если симуля(криза)цией человека  в предметном мире можно  считать его превращение в  «человеческий фактор», и в «гомутера» (гомо+компьютер),  то концепт(уализация) человека  в информационном мире  конкретизируется  через понятие: «персонаж». В целом это пост, точнее, after-транс-модернистские вариации на тему постчеловека, его замены на «иное» и превращения философской антропологии в «постчеловеческую персонологию».

     Разумеется, такой последовательности, какую мы  приписываем постмодернизму, в его развитии не было.  Это не шествие гегелевского  духа. Но она не навязывается, она просматривается  «по законам чтения», сквозь временные  несоответствия и противоречия подходов. Право читателя на другую, «более правильную» интерпретацию автора обосновано самим постмодернизмом в тех идеях, которые направлены на  постижение, а не мистификацию происходящих процессов, когда ответственный историзм, освобождающий Джоконду от усов и возвращающий бороду Марксу, служит не только истине, но и благу. Дальнейшая логика нашего собственного текста заставляет сосредоточиться  на судьбе человека, загоняемого  или безвыходно попавшего в капкан информационной реальности и трансформирующегося в ней в «концепт» и «персонаж».

     Постмодернистский концепт – это понятие, потерявшее изначальный гносеологический статус и ставшее неким видом бытия, «онтосом». Это - понятие и в таком качестве относится к «вещам», хотя  не является вещью в (мета)физическом смысле слова. Ближе всего оно, по-видимому, к формам Аристотеля, когда подсвечник состоит из бронзы  как материи и «подсвечниковости» как формы. За исключением того, что концепт-вещь не предполагает бронзы. Мир концептов – мир чистых  бытийствующих форм, «подсвечниковостей», существующих самостоятельно, без «бронзы». Тогда может лучше подойдет аналогия с платоновскими эйдосами, идеями? Да, за исключением того, что в отличие от эйдосов, пребывающих в трансцендентном мире,  концепты  по своей природе имманентны. Они не являются образцами для «земных» вещей, хотя могут с ними соотноситься. (тогда, правда, это будут симулякры). Концепты  свободно конструируются  как некие множественности, хотя  не всякая множественность  концептуальна. Задача философии таким образом в том,  чтобы «творить концепты», создавая из их совокупности самоценную имманентную реальность. Философы должны культивировать, всячески усиливая, свою миропроизводительную потенцию.

     А вот здесь, пожалуй, пора одуматься и при-тормозить.  Концепты – вещь настолько тонкая, что мы рискуем  быть обвиненными в том, в чем часто упрекают постмодернизм – в произвольной трансформации чужих смыслов. Описание концептов «со стороны»  вызывает нарастающее недоверие даже у (о)писателя. Целесообразно поэтому дать слово оригинальным авторам концепции концептов, оставив себе право  на читательско-описательский комментарий, а выводы пусть делает «читатель-2». Будем играть открытыми картами.

    «Концепт, - полагают Ж.Делез и Ф.Гваттари, - лишен пространственно-временных координат  и имеет лишь интенсивные ординаты. В нем нет энергии, а есть только интенсивности, он аэнергичен. Концепт – это событие, а не сущность и не вещь… Концепт определяется как нераздельность конечного числа разнородных составляющих, пробегаемой некоторой точкой в состоянии абсолютного парения  с бесконечной скоростью»13… «Он реален без актуальности, идеален без абстрактности… У него нет референции; он автореферентен, будучи творим, но одновременно сам полагает и себя и свой объект. В его конструировании объединяются  относительное и абсолютное».14 «Концепт – это контур, конфигурация, констелляция некоторого будущего события… Всякий раз выделять событие из живых существ – такова  задача философии, когда она создает концепты и целостности»15. В контексте метафизической картины мира  приводимые характеристики концептов ни на что не похожи или похожи на заумь (нет пространственно-временных координат, реален, но не действителен, не сущность и не вещь и т.п.). Если «модернистская» философия это не критикует, то либо из страха быть обвиненной в антиплюрализме и консерватизме (смертный грех в инновационную эпоху), либо загипнотизированная настроением ко всему толерантного равнодушия. Что касается безоговорочно «принявших постмодернизм», то в большинстве случае они пересказывают его идеи без понимания о чем  речь («без референции»). Представители индустриалистского научно-технического, в том числе «неклассического» и так называемого постнеклассического  знания  отмалчиваются, уходя от оценки концепт-философствования как от чего-то постороннего, их не касающегося, считая, что это проблемы , придуманные гуманитариями. Иногда, правда, берут на себя труд продемонстрировать их некомпетентность в науке. Известная книга Алена Сокала и Жана Брикмона «Интеллектуальные уловки». М., 2002 вся построена на примерах несостоятельности апелляций постмодернистских авторов к физике микромира и научной эпистемологии, в показе, что их ссылки  на «бесконечные скорости», «парения» и «ординаты» в лучшем случае метафоры, в худшем субъективные фантазии. Действительно, все приверженные  истине метафизические философы и ученые естественники, положив при чтении постмодернистских текстов руку на сердце (нередко в силу  суровой необходимости), должны честно сказать, что это некая разновидность абсурдистской  литературы. Со всеми ее типичными признаками. Однако если им предложить, перенеся руку с сердца на «мышь» компьютера, посмотреть на экран и хотя бы минимально рефлексируя, пересказывать, что и как там делается, они должны будут, возвратив руку на сердце, признаться в своей ошибке. Концепт-философия характеризует происходящие на (в) нем процессы вполне адекватно. Она не только не заумна и не абсурдна, она эмпирична, описательна и даже банальна. Делез не зря определял ее как «трансцендентальный эмпиризм». Трансцендентальный, но не трансцендентный. Трансцендентальный как иной по отношению к нашему миру. У нее есть референт. Им является информационная реальность, открывающаяся   человеку при его присоединении к персональному компьютеру. Для такого мира концептуальный эмпиризм имманентен. Это имманентный «трансцендентальный эмпиризм». Когда жалуются на непоследовательность в характеристиках эмпиризма у Делеза –  то как трансцендентального, то  как имманентного, то на самом деле ее нет. По отношению к физической реальности он трансцендентальный, по отношению к компьютерной – имманентный.

    После квалификации постмодернизма в качестве философии computer science он становится «открытой книгой», которая свободно читается на любой странице. Концепт «бесконечен в своем парящем полете, то есть в своей скорости, но конечен в том движении, которым описывает очертания своих составляющих»16. Да, «электроны» в процессоре и чипах носятся в сравнении с нашим миром с «бесконечной скоростью». Но образуемые ими на экране  конфигурации конечны и иногда с раздражением приходится ждать их «слишком медленного» появления. «Концепты – это центры вибрации каждый в себе самом и по отношении друг к другу. Поэтому все в них перекликается, вместо того, чтобы следовать или соответствовать друг другу»17.  Да, это коннекционизм, сетевая логика «детерриториализованных» информационных событий, отличающаяся от логики систем и структур материально-энергийного мира. «Концепты – это конкретные конструкции, подобные узлам машины, а план – это абстрактная машина, деталями которой являются эти конструкции»18. Если вместо «плана» сказать «программа»,  soft ware, то больше вряд ли что надо объяснять. «Если такой план-решето решиться назвать Логосом, то это далеко не то же, что просто «разум» ( в том смысле, каком говорят, что мир устроен разумно). Разум – всего лишь концепт, и при том слишком скудный, чтобы им определялись план и пробегающие его бесконечные движения. В общем, первыми философами были те, кто учредил план имманенции  в виде сети, протянутой через хаос»19. Ясно, что в сравнении с Матрицей и Искусственным интеллектом наш разум и Логос весьма «скудны» для существования в информационном мире. Как скудна вся когда-либо бывшая человеческая мысль до появления «Сети, протянутой через хаос». Что касается философии, то до сих пор ее не было. Она начинается после деконструкции метафизического и трансцендентного, тем более метафорического, т.е. собственно (исключительно) человеческого мышления, т.е. с тех, кто это совершил. Здесь и сейчас.

      Дальнейшую дешифровку философии концептуального (трансцендентального) эмпиризма может, при желании, продолжить любой читатель.  Открывается много интересного,  она доставляет истинное удовольствие, не меньшее, нежели от долго не поддававшегося, но внезапно начавшегося разгадываться  кроссворда. Применительно к человеку, к философской антропологии, концепт «разгадывается», конкретизируется  как персона или «персонаж». Персона(ж) – эмпирический концепт личности, обозначающий то, что от нее осталось после вычета телесности и выпадения из реальных социальных связей. Личность имеет тело, а персонаж – «тело мысли». Личность живет в обществе, а персонаж на сцене, в кино или в персональном компьютере, в интернете.  При электронной переписке, в виртуальных конференциях участвуют персонажи, часто анонимные, сталкиваются «интенсивности» отчужденных от человека мыслей. Персонажи – это некая активность, наделенная  сознанием, или «артикулированное сознание».  Они относятся к людям условно, «соотносятся» с ними, при том,  если люди захотят их «приписать» себе как существам предметного мира. К поиску прототипов тех или иных персонажей, в случае их преступного поведения, приходится  прилагать специальные усилия специальных служб.  Их пытаются «натурализовать», очеловечить,  но не всегда успешно. В отличие от архаического кино персонажи виртуальной реальности  не зафиксированы неизменным образом. Вбирая в себя мысли человека, взаимодействуя с другими чистыми мыслями, они изменяются, развиваются. Делаются попытки полного сканирования содержания сознания с последующим его «культивированием» ради генерирования новых смыслов. Возникает «информационная синергия». Постчеловеческие (постприродные)  и постличностные (постсоциальные) концепты начинают жить собственной жизнью, составляя, если опять вспомнить Ж. Делеза, не «народ-тело», а «народ-мозг», хотя и мозг здесь нельзя понимать буквально. Тем более жизнь. Это точки сборки информации, ее сингулярности, оформленные как «тела без пространства». Все остальное выносится за скобки.

      …Если бы так! За скобки  - еще полбеды. Драма человека в том, что постмодернизм  не хочет ограничивать генезис концептов и персонажей информационной реальностью и стремится придать им статус всеобщности. Концепты вместо вещей и персонажи вместо людей  везде  – вот претензия! Постчеловек не намерен сидеть в компьютерной клетке и висеть в сетях интернета. Он пересматривает природу и историю как таковые. Он хочет расчеловечить всех, кто продолжает быть человеком: с «органами», чувствами, в культуре, способным к труду, любви,  субъектному сознанию, быть личностью и верить в идеалы, если не «обожения», то хотя бы гуманизма. И развертывает соответствующую идеологию, предлагая ее на «третье тысячелетие». Не ту, не энергийную, о которой пишет С.С. Хоружий.  Желая «концептуализировать» человека в целом и понимая на что замахиваются, Ж.Делез и Ф. Гваттари делают это, как мы убедились, завуалированно, на «эзоповском» мышлении. Это лидеры, первопроходцы. Эпигонам проще. Они выражают то, что еще недавно казалось немыслимым и непроизносимым. Такой откровенностью и претензией на фундаментальность среди такого рода подходов выделяется концепция «постчеловеческой персонологии» Г.Л. Тульчинского, «вмещающая в себя, - уведомляет аннотация к книге, ни много ни мало, - как философскую антропологию и культурологию, так и традиционную метафизику»20. Учение о постчеловеке – наше  все. Знай наших!

      Воспроизводя основные идеи постмодернизма типа: «границы идентичности личности не совпадают с кожно-волосяным покровом» и в то же время  считая главным делом – тело, он уверяет, что «так называемое «расчеловечивание» современной культуры и цивилизации, так пугающее  иных записных гуманистов, в высшей степени плодотворно»21. Открывающиеся перед человеком новые перспективы «открывают несущественность антропоморфности, человеческого. Можно сказать, что современная культура расчеловечивает – и слава Богу! Причем в буквальном смысле. Это расчеловечивание открывает важность постчеловечности, позволяет за тремя соснами увидеть лес и путь в нем.

   Похоже, настала пора четкого различения понятий гуманизма и гуманитарности, включая в последнюю и постчеловеческую персонологию. Гуманизму, похоже, место рядом с экономизмом и национализмом - формами ограниченной гуманитарности. Гуманитарность же предстает персонологией свободного духа. Перспектива – постчеловеческая персонология»22          

     Думается, что в свете столь захватывающих дух перспектив,  от возгласов и восклицаний не может удержаться ни один живой человек. У традиционалистов, и религиозных, и светских с их представлением о человеке как подобии Бога и венце природы, они будут негодующими, испуганными и даже паническими. Особенно от этого: «И слава Богу!». Слабые души! Им всегда подавай  какие-то подпорки и утешения. Вместо перспектив – надежды. Они, видите ли, хотят жить. Да поймите, вы, что «поэтика расчеловечивания (!- не удержался. – В.К.) помимо прочего  открывает перспективу новой реаггрегации, возможность заново собрать человека и мир»23. «Вечно вчерашние», недоверчивые к прогрессу консерваторы все равно захотят разъяснений разного рода пустяков вроде того, какова будет судьба человека  и его «обычного» феноменологического мира до аггрегации и по какому плану, какие «лего»-конструкторы  его будут собирать заново. Зачем повторно собирать то, что было? Значит собирать будут нечто другое. Какое? Переведя дух, мы бы тоже решились вступить с этим ужасно прогрессивным автором  в полемику.

     …Если бы дело было в одном данном постчеловеческом персонаже.   

 

5. Философская антропология: против информационизма и де(ре)конструктивистской парадигмы.

     В тропической зоне Юго-Восточной Азии обитает крупное земноводное, которое настолько нечувствительно, что когда у него, вылезшего на берег, хищники отгрызают отдельные части туловища, оно неподвижно сидит и никак не реагирует. «Греется на солнышке». Его едят с хвоста, потом боков, а оно, выпучив глаза, продолжает сохранять олимпийское спокойствие (показывали по телевидению на канале  Rambler).  Не этой ли амфибии уподобляется философская антропология, да и все человечество?

     С  разницей, что в тропиках жертву едят представители другого вида, а человек носителей смерти выделяет из себя сам. Эта великая нигилистическая (нигитологическая) революция, «революция всех революций», начавшаяся по историческим меркам недавно, происходит на глазах живущего поколения.  Мишель Фуко пророчески сказал, что ХХ век будет известен как век Ж. Делеза. Возможно к нему надо добавить самого М. Фуко и Ж. Деррида как провозвестников и  ведущих идеологов постчеловеческой информационной реальности. Эта  гениальная «смертетворящая  троица»   открыла дорогу в своеобразный компьютерный рай, конечно не технически, а идейно, давая ему философское обоснование. Они стоят у истоков конструирования некой глобальной, не только антитеистической, но и антиантропологической, антигуманистической дистопии, стремясь как можно быстрее превратить ее в реальность. Человечество борется против расизма и национализма,  дискриминации отдельных народов, за всевозможные права, в то время как параллельно отрицается право на само его существование. Выступать против человека как такового, его природной и духовной идентичности  сейчас нисколько не опасно. Опаснее, утверждая, что это гибельно, трагично, его защищать. Если кто-то из читателей сочтет подобные аналогии недопустимыми и сомнительными, он должен знать, что отстал от жизни. От богоборческих, противобытийных,  антивиталистких и антиантропологических  идей основоположники информационизма  ни на де(ре)конструктивистском, ни на грамматологическом, ни на трансмодернистском этапе никогда не отрекались, напротив, где косвенно, а где прямо их пропагандировали, к ним призывали.

     Людей злит, что правда проста, говорил Гете. К этому можно добавить, что теперь, ради постчеловеческой толерантности,   ее просто не хотят знать. Ибо удивительно, как без оценок и споров, словно на обычную тему  для «индифферентного философствования университетских профессоров» (К. Ясперс) мировая духовная элита реагирует на самые вызывающие вызовы человеку. Будто не верят в значимость собственного существования, не отдают отчета в практических последствиях того, что предлагается идейно. Как можно равнодушно, с тепло/холодным безразличием воспринимать, например,  подлинный «манифест предательства», с которым выступил Ж. Делез. «Быть предателем собственного биологического вида, быть предателем собственного пола, класса, собственного большинства – не таково ли условие письма? И быть также предателем письма. Есть много людей, мечтающих быть предателями. Они изо всех сил верят, что смогли бы. И однако – все они лишь мелкие обманщики… Потому что быть предателем  - трудно: надо творить. Терять при этом свою идентичность, свое лицо, исчезать, превращаться в инкогнито»24. Совершенно верно, что «письмо», т.е. программология отменяет необходимость существования человека (автора, творца, тела, субъекта, личности), но почему  надо обязательно  стремится и как можно быстрее отдавать себя и мир «под письмо»? Жертвуя при этом всем, начиная с «фантазмов», т.е. мышления и воображения: «экспериментируйте – и никогда не интепретируйте. Программируйте – и никаких фантазмов, -  кончая их причиной: «Мир фантазмов – мир прошлого, театр злопамятства и вины. Сегодня многих можно увидеть идущими и кричащими: да здравствует кастрация, ибо в ней Исток и Конец желаний»25. Совершенно верно, что духовность и человеческое сознание обусловлены телесностью, ее органами, особенно если не г(о)ла(о)вным, то «первым», но пусть они кастрируют сами себя, не распространяя эту идеологию на все человечество, да еще ab ovo. А если распространяют, то желающие быть живыми,  должны  им давать соответствующий отпор. Пусть разрушают свою «машину желаний» и заменяют ее «желанием письма», не превращая в виртуальных наркоманов других людей. Или: «Достоинства устной речи оказались недостаточны для того, чтобы отказаться от искушения – использовать изобретение письма  для осуществления лелеемой  многими мечты – освободиться  от природы, от материальности, от существования, переживаемого как принуждение»26. Итак, сначала боролись с  «тяжестью бытия», потом жаловались на его «невыносимую легкость», теперь часть человечества «лелеет» мечту об абсолютной свободе (идеал либерализма) – освободиться от бытия.  Хотят ничего не хотеть – перестать существовать. При помощи письма – заменить мир программой. Пусть так! Это их право. В том числе морочить себе голову некой «позитивной смертью»: «Смерть позитивная – уже не смерть, это просто практика исчезновения  в том, что есть твое существование  в широком смысле и в силу этого – бессмертие, которое обретает характер повседневного чувства» – к такому выводу  приходит видный российский «аналитический антрополог» В. Подорога, подводя итоги беседы с Ж.Л.Нанси27. Учитель соглашается, что его вполне правильно поняли, с единственным  пожеланием: «следует продолжить мышление тела, переведя его в мышление техники»28.

     Пожалуй, хватит. Если смерть признается  позитивной, неким «добром», то злом становится жизнь.  С ней и воюют, скрывая это в том числе от самих себя, высокоинтеллектуальными разговорами  о каком-то «более широком существовании». Так происходит перверсия базовых ценностей нашего мира, теоретическое обоснование самоотрицания человечества и его замены искусственным техногенным разумом.    А потом и не разумом как рефлексией  «над бытием», а превращением нашего сущего в иную субстанцию, новый Абсолют как другую реальность. Постантропология трансформируется в онтологию.29 В конце ХХ века критическая масса изменений в духовной сфере человечества завершилась  ядерным взрывом. Под воздействием его жесткого радиационного излучения культура теряет все качества, кроме улавливаемых дискурсом, в конце концов, математикой. Это прелюдия  того самого холокоста, который то ли описывает, то ли пропагандирует (конечно же «в языке») Ж. Деррида. Предстоит Всесожжение вот-бытия, Dasein, человечески феноменологического мира, его превращение в золу количества. Пост-трансмодернизм – идеология инфо-компью-террократии. 

    Роковой, приводящий в отчаяние всех, кто смотрит дальше своего носа и  хочет быть человеком, вопрос в том, что они встают «поперек прогресса». Прогресс переступает через человека и он не должен ему сопротивляться; бесполезно; плыть всегда надо по течению; если не стать частью катящегося технического вала, он превратит вас в часть дороги, по которой катится. Этот тяжелый механи(сти) ческий детерминизм как ни странно  исповедуют  те, кто пишет о плюрализме, потенциализме, бифуркации, мультикультурализме, о возможности перескакивания микрочастиц с одной орбиты на другую и т.д. Передовой край науки сугубо антидетерминистский, вероятностный, «сетевой», но когда его поворачивают  к человеку, мир вдруг предстает линейным, «одновозможностным», сугубо центричным, а мировоззрение становится фаталистическим. Здесь какая-то неувязка. Как и если смотреть назад, в историю, которая развивалась нелинейно, «пучками», ветвилась, одни ветви засыхали, ломались, рядом открывались новые почки и пускались побеги.  На земле до сих пор продолжают «присутствовать» многочисленные виды организмов, казалось бы превзойденные эволюцией. Поэтому говорить о неизбежном научно-техническом поглощении существующей жизни, в том числе в ее высшей разумной форме нет достаточных оснований. Маловероятно. Эта тенденция будет взорвана и что-нибудь да останется. По крайней мере вопрос о судьбе человека стоит считать открытым, а значит предметом борьбы и в какой-то мере его собственного субъективного выбора.

      В то же время, как видно по настроению части теоретиков, часть человечества практически готова и соглашается стать материалом для пост(не)человеческого  разума или вообще раствориться в иной субстанции. Соглашается утратить идентичность Homo sapiens , перестав считать свое существование  самоценным и уникальным. Хочет из цели превратиться в средство. На древе человеческого рода, от его корневища пустился побег, «пасынок»,  формируется отряд, готовый к тому, чтобы не реальность преобразовывать, приспосабливая ее к себе, как это делалось, пока она была естественной, а преобразовываться самим, приспосабливаясь к реальности, когда она стала искусственной.  Основание: новая реальность  больше не хочет принимать нас такими, какие есть. Отторгает. Человека «не хватает»: емкости мозга, пластичности тела, или он лишний: органы, чувства,  живые мысли. Что-то надо убрать, что-то добавить. Короче говоря, его надо улучшать – генетически, технически, информационно. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть он прогнется под нас» - призывают лирически настроенные физики из «Машины времени» (лириков как таковых в машинное время практически нет). Увы, торжествует  «эргономика наоборот»: конструируют не кресло под человека, а человека под кресло. А поскольку искусственная среда (кресло) изменяется  быстрее биоты, то все «улучшения» тут же будут стареть. Потребуются новые и новые модификации. Все растворяется в потоке становления. В этом смысл лозунга «от бытия к становлению», когда его применяют к человеку.  Садисты по отношению к природе превращаются в мазохистов по отношению к технике. Как заметил Вальтер Беньямин еще в ХХ веке «его (человечества –В.К.) самоотчуждение  достигло той степени, которая позволяет  переживать свое собственное уничтожение как эстетическое наслаждение высшего ранга»30. В преобладании такого рода  эстетизма в «постсовременном искусстве» вряд ли надо кого убеждать. Удовольствие от самоотрицания  испытывают все «захваченные» постмодернизмом. Это те «поэты расчеловечивания»,  в ком воля к смерти начала преобладать над инстинктом жизни. Оторванные от почвы функционеры, акторы, факторы,  виртуалисты, онанисты,  киберпанки, а в принципе вся уставшая западная цивилизация, которую смывает более молодая культурная волна третьего мира. Не случайно проблема обуздания страстей и сублимации  libido, так  занимавшая ее в начале ХХ века, к его концу отошла на второй план, заменившись сетованиями  на «нулевую сексуальность», потерю чувства жизни, депрессии, другими словами, движением по пути  mortido.  Впрочем, постепенно к этому начнут относиться как к должному: см. «Обойдемся без секса, ведь мы же пост-люди» (Славой Жижек). Впрочем, все это понятно из обсуждения информационной реконструкции тела и духа, освещая которую мы, чтобы не быть голословными, старались больше цитировать.

    Желание части человечества решать все проблемы, опираясь на принцип  Deus ex computer , а постепенно и самим уйти в машину  («Да ты файл?!»), считая это бессмертием, запретить нельзя. Достаточно много  виртуальных аутистов  и приближающихся к ним «персонажей» чувствуют себя лишними на Земле. Не любят и боятся ее. Тяготятся своим телом и духом. Их «нечистотой», нестерильностью. Люди без воли и деятельного желания, желающие быть без органов и без пространства. Их жалко, но они сами жалеют тех, кто остается в природе и вовлечен в предметный мир. Жалеют как отсталых традиционалистов и ограниченных консерваторов. Поэтому, если хотят,  пусть уходят… уходят…

       К сожалению, взаимной жалостью  сложность происходящего процесса выделения из человеческого сообщества отряда технообразных,  не исчерпывается. Его представители, особенно идеологи,  не хотят  просто,  «отцепившись» от поезда, двигаться своим маршрутом.  Они стремятся  перевести на него стрелки для всего состава: сделать техноинформационизм  парадигмой мышления и деятельности человечества в целом, считать   виртуальный мир первичным, значимее предметного, манипулировать людьми, де(ре)конструируя  их из индивидов в «дивиды» и «мультивиды», с предварительной «дессеминацией» (по Ж.Деррида это: 1) рассеивание, лишение текста смысла, семы; 2) кастрирование, лишение тела жизненности, семени), чтобы превратить  в средство реализации умножающихся возможностей техники. Кто будет противиться такому развитию событий подлежат заключению в резервации. В русскоязычной литературе наиболее осознанно и целенаправленно проект информационного захвата символического универсума, не дожидаясь победы техноидов в предметном мире, разрабатывает, пожалуй, М. Эпштейн31. Опираясь на набирающее на Западе силу течение трансгуманизма, в котором  постмодернизм находит свое целевое завершение (транс –  переступание через существующее к иному)  и на ведущиеся в его русле так называемые  posthuman study , он предлагает  расширить учение о человеке до учения о живых и искусственных формах разума. Перейти от антропологии к «гуманологии». В гуманологии обобщаются, оформляясь в качестве дисциплины, разного рода и уровня постчеловеческие концепции бытия – «позитивной смерти».  Нет человека – нет и антропологии. Гуманология – это учение о том, во что должен превратиться человек в ходе дальнейшего развития техники и каково место, если такое останется, будет занимать в нем нынешний Адам, Антропос, Гомо = Человек.  Крайности сходятся и к гуманологии все больше дрейфует все еще слывущий вождем российского традиционализма А. Дугин. Вместо скучных и прозаических, требующих выхода в практику забот о преодолении кризиса современного человека, он объявляет его существом конченым и прячется от всех проблем за фейерверком псевдорелигиозных сайентологических фраз о Homo novus,  “сотканном из паутины сверхчеловеческих интуиций”, “собирателе затонувшего света”, “лазерном сгущении сакральной воли” и т.д. и т.п.32 Мы могли бы предположить, что учитывая нарастающее влияние информационной реальности на человека, постмодернизмом в целом и данными конкретными авторами разрабатывается некая новая дисциплина – информационная антропология. Она пополнит имеющийся ряд антропологий – социальную, культурную, религиозную, педагогическую и т.д. и будучи критической по своему смыслу, может противостоять идеям “несущественности антропоморфности” изнутри, на почве самого информационизма. Для этого, по крайней мере для обсуждения такого поворота проблемы, есть все основания. Но, как видим, вопрос о человеке ставится круче – ему вообще отказывают в праве на существование.

       Для иллюстрации последствий этих, с точки зрения гуманизма чудовищных или пустых идей, лучше сослаться не на тексты М. Эпштейна или А. Дугина (их смысл однозначен, это призыв к осуществлению «Нового прекрасного  мира»), а на то как они воспринимаются, пересказываются, пересаживаются на почву антропологии, квалифицируясь в качестве ее «достижений».  Человека унижают, фактически уничтожают, антропологию ликвидируют, но ничто не может омрачить  сознание ее доверчивых представителей – им все по барабану, особенно когда они берутся  за «аналитический обзор» ее развития и констатируют: «Мы должны говорить уже не о человеке, а о неких гуманоидах, разных формах и видах гуманоидной жизни, среди которых собственно привычный человек – лишь один из видов, причем уже уходящий. Человек – вид исчезающий. По его поводу, считает М. Эпштейн, впору думать о создании заповедников для человека «традиционного», его следует заносить в «Красную книгу»… Он действительно становится предметом археологии и этнографии, символом уходящих форм жизни… Если антропология изучала человека как часть биосферы, как высшую и последнюю форму ее эволюции, то гуманология изучает человека как часть техносферы, в которой привычные человеческие формы исчезают»33. Да, подобную ученость ничто не испугает. Ее скромное обаяние в том, что она готова петь и плясать на собственных похоронах. Ни  малейшей обеспокоенности, правда, некоторые думают, что пляшут на чужих. Если же, хотя бы для проформы, эти процессы прикрываются заботой о «благе людей» или на самом деле способствуют удовлетворению их сиюминутных, чаще всего навязанных  индивидуальных потребностей, и не важно, что за счет разрушения перспектив рода, - здесь уже абсолютно никаких  сомнений.  Культивируется мышление в масштабе Е-2 – Е-4, а когда и оно кажется слишком дальновидным, то софистика в духе: «человек будет присутствовать своим отсутствием»  или прямой циничный обман. Ложь и обман – часть жизни, но они обычно предназначаются  для чужих, если же для себя и своих, то во благо. Ложь во вред себе – верный признак, что ее носители вступили на путь саморазрушения, что антропология превращается в свою противоположность. Коварная диалектика!  Идеи информационной де-ре-конструкции человека – это антиантропология.  Антропология   или гуманология, онтология или грамматология, бытие или ничто – выбирать надо что-то одно. Или, по крайней мере, «каждому - свое». Информационная антропология возможна  при условии борьбы с де-ре-конструктивно-информационной парадигмой, борьбы за то, чтобы информационнные технологии не выходили за рамки статуса средств деятельности. Да к тому же при избирательном применении.

       Спиноза полагал, что любое сущее всегда хочет быть самим собой. Камень хочет оставаться камнем, тигр хочет оставаться тигром. Ну а человек – человеком. Происходит изменение, рост, развитие, но в пределах своей формы. Это проблема идентичности и сохранения устойчивости  систем, которая как будто беспокоит человечество. Особенно «большой системы» – его самого. Важно только видеть, что ей противоречит и поступать хотя бы с минимальной последовательностью. Не допускать, не внедрять, не применять ничего, выводящего  систему жизни из режима динамического равновесия. Это  необходимый консерватизм существования всякого сущего. В эпоху прогрессизма и новационизма  консерватизм  «ославлен» как нечто мешающее человеку, его благу.  Между тем в нем выражается не большее, нежели приверженность ценности собственного  бытия. А блага без бытия не бывает. Ничто не является незаменимым и уникальным с точки зрения Абсолюта и бесконечного множества. И все когда-то кончится. Однако все уникально и  ничто незаменимо с точки зрения чего-либо  как такового. И в этом качестве любое нечто имеет  основания бороться за свое существование. Представляя конкретную форму бытия, человек должен направлять усилия на ее сохранение. Изменения идут стихийно, а для поддержания тождественности нужны сознательные действия. Это относится как к индивиду на протяжении личной жизни, так и к роду в его эволюции. Надо порицать не консерватизм – за его желание жить, а капитулянтскую апологию смерти, особенно когда она подается в красивых теоретических упаковках. Право знать, что происходит с человечеством в принципиальном плане и  как преодолеть «кошмар прогресса» должна обеспечивать философия. В этом ее специфическая рефлексивная роль, или теоретическая вина, если  она ее не выполняет. Известные идеи устойчивого (ограниченного) развития, экологии культуры, гуманистического рационализма или, если она окажется оправданной, той же информационной антропологии,  далеко не исчерпаны, они нуждаются в дальнейшей разработке, а главное – в осуществлении. Что касается определения роли философии как: «творить концепты», «умножать возможные миры», «никто ей не нужен», «она ничего не должна» – это типичные примеры корпоративного праздномыслия, компьютерные игры, выдувание и пускание мыльных пузырей (необходимые категории и концепции в ней всегда вырабатывались) – занятия,  кроме авторов никому не интересные и не надо удивляться, если ее «закроют» или о ней забудут. В свете деконструктивистской агрессии  против философии сейчас  уместно  провозгласить: «Назад, к феноменологическому реализму!»  Философия несет ответственность перед людьми за целевые ориентиры, которые она предлагает, за оценки, которые она дает состоянию мира и  если оно трагично, то должна помогать им сохранить достоинство при любом обороте дела. Если же она служит мировоззренческим наркотиком, помогая им умереть в недостойном сознательного существа  сне, то ее надо так и называть: наркотическая философия. Или - танатософия. В лучшем случае идеология, технонаучный миф. Подобную роль, на наш взгляд, играет для человечества пост(транс)модернистская, антиантропологическая и антигуманная «постчеловеческая гуманология». Живой человек не может все время спать или быть равнодушным свидетелем своей жизни, он ее участник. Философия, насколько она живая – тоже. Она для тех, чья душа не спит. В конце концов человека можно уничтожить, но его нельзя победить – так всегда считали лучшие представители Homo vitae, sapiens. Руководствуясь этой высокой духовной максимой, он может победить всех, кто хотел бы его уничтожить.                 

    

                                     Кутырев Владимир Александрович, доктор философских наук, профессор кафедры истории, методологии и философии науки Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского.

 

 

 

 

          

     

  

       

                   



¥ Статья является завершением своего рода  триптиха по философской антропологии. Первую часть см.: Человек в ХХ1 веке: уходящая натура. // Человек. 2000,  № 1; вторую: Апология человеческого (предпосылки и контуры консервативного философствования). // Вопросы философии. 2002, № 9, 2003, № 1.



1 К 50-летию  журнала «Вопросы философии». Интервью с И.Т. Фроловым. // Академик И.Т. Фролов. Очерки. Воспоминания. Материалы. М., 2001. С. 62.

2Делез Ж. Ницше. СПб., 2001, С. 171-172.

3 Делез Ж. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза. М., 2000. С. 346.

4 Делез Ж. Логика смысла. М., -Екатеринбург.  1998. С. 181-182.

5 Там же, С. 245.

 

6 Там же, С. 190.

7 Там же, С. 190.

8 Там же, С. 190.

9 Хоружий С.С. Заметки к энергийной антропологии. «Духовная практика»  и «отверзание чувств»: два концепта в сравнительной перспективе. //Вопросы философии. 1999, № 3;Хоружий С.С. К антропологической модели третьего тысячелетия. //Философские науки.М., 2003. Вып.8.

10 Хоружий С.С. К антропологической модели третьего тысячелетия. // Философские науки.М., 2003. Вып.8.С. 134.

11 Там же, С.136.

12 Объективности ради надо сознаться, что понятие постчеловека мы вводили довольно давно, хотя, конечно, как предупреждение и предмет критики. См.: человек в постчеловеческом мире: проблема выживания. // Природа, 1989. №5; Алгебра, убивающая гармонию. // Человек. 1991. №3.

13 Делез Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? СПб., 1998. С.32.

14 Там же, С 33-34.

15 Там же, С. 46.

16 Там же, С.33.

17 Там же, С. 35.

18 Там же, С. 49.

19 Там же, С. 58-59.

20 См.: Тульчинский Г.Л. Постчеловеческая персонология. Новые перспективы свободы и рациональности. СПб,. 2002.

21 Там же. С. 638. Книга сборная, богатая мыслями, подводящая итоги теоретического пути автора. Кроме (пост)человека обсуждается множество других проблем – от мира  как семантического вакуума и глубокой семиотики до постимперской идентичности России, в том числе проблем, оставшихся от эпохи, когда он сам был «записным гуманистом». Противоречивую разно(временно)родность идей, втиснутых в одну «персонологическую концепцию» можно оправдать лишь проводя по графе «постмодернизм» в его наиболее расхожем понимании.

22 Там же, С.638.

23 Там же, С. 292.

24 Делез Ж. О превосходстве англо-американской литературы. //Логос. 1999. №2 С.100.

25 Там же, С. 100. В этом отношении еще более превосходно американское кино, в котором критериями  качества фильмов является количество  затраченных на них денег и произведенных  спецэффектов.  Присуждающую «Оскары»  американскую Академию киноискусства сейчас правильнее бы именовать  Академией кинотехники.

26 Ажеж Клод. Человек говорящий. М., 2003. С183.

27 Подорога В. Эпоха  Corpus-а? Вопросы и наброски к беседе с Ж.Л. Нанси. // Нанси Ж.Л. Corpus. М.. 1999. С. 216.

28 Нанси Ж.Л. Заметки по поводу  заметок и вопросов  В. Подороги. // Там же, С. 226.    В последних работах Ж.Л. Нанси почти буквально перешел на язык математики. Трансгрессия гуманистики «от логоса к матезису» – это механизм ее окончательной трансформации «технистику».

29 Абстрактно-научная линия информационизма выходит за пределы нашей темы. Но видно как она захватывает космофизику, меняющую модель  «Большого взрыва» на модель «Большого компьютера» и Матрицы.  «Все из бита» – вот последнее откровение информационной науки о Вселенной. Хорошим примером ее механического переноса в философию можно считать статью: Панов А.Д. Тупик разума. Разум как промежуточное звено эволюции  материи и программа  SETI. // Философские науки. 2003. № 9. Универсум здесь представляется  в виде бесконечного множества галактических информационных полей. Фактически это означает «информационную смерть»  материально-энергийного мира. Надо надеяться, что ее постигнет участь аналогичного призрака Х1Х века – «тепловой смерти» Вселенной.

30 Беньямин  В. Произведение искусства  в эпоху его технической воспроизводимости. М., 1996. С. 65.

31 См.: Эпштейн М.  Debut de siecle. От пост к прото. Манифест Нового мира. // Знамя. 2001. № 5; Гуманология. Очерки новой дисциплины. // Науки о человеке. Философский век. Альманах.  Вып. 21. СПб., 2002.

32 См.: Дугин А. Homo novissimus. // Человек. 2004. №1.

33 Смирнов С.А. Современная антропология. Аналитический обзор. // Человек. 2003. № 5. С. 92-93.