Кутырев В.А. - Философия Иного

Кутырев В.А.

Философия Иного, или небытийный смысл трансмодернизма

 

 

 

 

1.      Постмодернизм умер. Да здравствует …?

 

      В наше пропитанное новационным духом время смысл существования вещей видится в том, чтобы они скорее исчезли – перестали существовать. И заменились чем-то другим, более совершенным. Каждый бежит к цели для того, чтобы как можно быстрее убежать от нее дальше. Культ Нового – главный движитель колесницы прогресса, которую человек вначале толкал, потом погонял, а теперь, привязанный к ней, не поспевает, спотыкается и падает. Из субъекта научно-технической деятельности он стал ее фактором. Выражая тенденцию превращения вещей в события, философия склоняется к тому, чтобы своей исходной всеохватывающей категорией считать не бытие, а становление, даже «ничто». Повинуясь аналогичным импульсам, наука отказывается от  модели постоянно изменяющейся, но вечной Вселенной и творит  ее из ничего (пустоты, вакуума). Мир существует потому, что ежемгновенно возникает заново, как иной. И гибнет, растворяется, притом весь и сразу, подобно непрерывно производимой и тут же выбрасываемой одноразовой посуде. Нельзя дважды пообедать в одной и той же…  Вселенной, сказал бы Гераклит, живи он в эру техники и потребления. Кратил бы сказал, что в ней вообще  не обедают, так как временной  интервал конкретного бытия – наличного «нечто» – предельно сузился.  Пафос относительности и смерти, «кратилизация»  - оборотная сторона пафоса захлестывающей нас скорости.

     Лихорадке борьбы с памятью и настоящим ради будущего особенно подвержена мыслительная сфера. Если практическая жизнь ей сопротивляется  хотя бы тем, что  природа, предметы, люди занимают объемы, место и «без следа» от них не избавишься, то идеи и теории лопаются как мыльные пузыри. Поиск истины уступает место погоне за сенсацией, стремление к сиючастной пользе подавляет заботу об общем благе. Под вопрос поставлена когда-то безусловная ценность творчества. Релятивизм, игра и сослагательное наклонение ко всему, ведут к росту неопределенности сущего, его такой же непроницаемости и чуждости как до освоения субъектом познания. Хаос не столько преодолевается, сколько усуг/л/убляется.

         Неумолимая скорость не щадит никого. Ирония новационной энтропии обратилась и против  своего культурно-идеологического воплощения –  постмодернизма, где в самом неловком положении оказались эпигоны  (его) прогресса – Россия и третий мир. Особенно  в области мировоззренческой рефлексии.  Если в архиве литературы немало мозаичных интеллектуалистских антироманов, в городах возникла эклектичная псевдоархитектура, выставочные залы регулярно заполняются саморазрушающимися  в стиле no art композициями,  вооруженные вместо кистей и красок компьютерной мышью художники  рисуют графические видеокартины, то в философии такого рода дискурсов не создано. Не успели. Едва появились переводы основных произведений «классиков» постмодернизма, только начал институциализироваться его категориальный аппарат и глухо  заворчала, заворочалась вузовско-академическая  общественность, в целом осуждая, но частично заимствуя непривычные смыслы, как с Запада поползли слухи, что постмодернизм выходит или вышел из моды, зашел в тупик и вообще – умер; что его больше нет:

            ^; что Ж. Деррид/у/а, несмотря  на то, что он до конца жизни ездил по странам Юго-Восточной Азии и Латинской  Америки, «во Франции больше не читают». Провозгласив конец  всего, приставив ко всему «пост» (к природе, истории, культуре, христианству, философии, человеку), он в конце концов покончил с собой. Объявлено о наступлении эпохи  after-postmodern-а, возникновении пост-постмодернистской философии и новой метафизики – «для ХХI  века». Критики постмодернизма злорадствуют, последователи не  верят или в смятении.  Но как можно не поверить, если это слухи, при том «с Запада»?

        А не поступить ли нам по примеру Себастьяна Шамфора (1741-1794) который об известном своим хитроумием и политическими интригами современнике писал: «Одни говорят, что кардинал Мазарини умер. Другие утверждают, что он живой. Что до меня,  я не верю ни тому, ни другому». И вместо того, чтобы навострять уши для уловления последних модных веяний, попытаться понять, в чем тайна постмодернизма, что в нем на самом деле ушло в историю, а что в измененной форме продолжается, более того – процветает. Вместо споров о  правильности перевода или интерпретации тех или иных терминов, обсуждать его принципиальные мировоззренческие идеи, их бытийно-антропологический смысл. Отсюда построение и стиль нашей статьи, которые, оказывается, почему-то, совпадают с постмодернистским представлением  о характере философствования. «Философская книга должна быть, с одной стороны, особым видом детективного романа, а с другой – родом научной фантастики».1 Сюда надо добавить  непременную ироническую интонацию и языковую игру смыслами. Это несчастное совпадение  можно отнести к неизбежному влиянию предмета исследования на улавливающий его прибор и «превратностям метода».

 

*  *  *

            В Рыночном Обществе один и тот же товар может  иметь несколько названий: у производителя – например, химическое, для продажи – торговое, на выставках – международное и т.д. Также происходит с теориями, в том числе  понятием постмодернизма. Родившееся в сфере искусства и архитектуры, оно по генезису культурологическое; в специфически гуманитарном теоретизировании ему соответствует постструктурализм; в контексте философии о нем говорят как о деконструктивизме.  Вместе это ипостаси единого процесса отрицания исторически сложившейся культуры человечества: в искусстве –модернизма (хотя нередко данный термин применяется ко всей допостмодернистской истории), в гуманитаристике – гуманизма, в философии – метафизики. Мы, естественно, будем обсуждать проблемы  деконструкции и деконструктивизма, к тому же различая их аналогично постмодерну и постмодернизму. Не строго, не всегда, но смысл в этом есть. Постмодерн - эпоха, исторический этап в развитии человечества, включающий в себя все многообразие, не только постмодернистских, явлений. Но имя  эпохе дает господствующая тенденция. Постмодернизм – идеология данной тенденции, обосновывающая и выражающая ее стремление к абсолютному господству. Деконструкция – теория и механизм особого рода мыслительной деятельности. Деконструктивизм – идеология ее распространения на все человеческое мышление, стремление стать его парадигмой. Подобные корреляции прослеживаются во многих других сферах духовной  жизни, но право помнить об этом мы оставляем за читателем.

     При всей быстроте оборота теорий, под их поверхностью идут более устойчивые процессы часто в противоположном про/ре/кламируемым направлении. Если бы в ХХ веке не появилась феноменология, то деконструктивизм можно бы смело считать оппозицией не метафизике, а философии как таковой, которая  до позитивизма и феноменологии, т.е. около 2 тыс. лет  с метафизикой отождествлялась. Мировоззренческое значение деконструктивизма в том, что  он выступил с критикой всей классической философии, этой квинтэссенции человеческого духа, объявив пройденный ею/им  путь ошибочным. Деконструктивизм, в сущности, позиционировал себя антифилософией, как структурализм и постструктурализм антигуманизмом, а «художественный»  постмодернизм антиискусством. В широком историческом плане он есть посткультура со всеми вытекающими отсюда последствиями. Недооценивать эту тягу  к посткультурному, а в конечном счете постчеловеческому состоянию реальности, масштаб  предлагаемого и фактически осуществляемого им разрыва со всем, что было, было бы непростительно. В какое время мы живем!: Великая,  всеобъемлющая  нигилистическая революция!

      Решая задачу де/ре/конструкции деконструктивизма, нельзя пройти мимо его корней в истории философии, хотя бы он их отрицал.  Прежде всего в связи с существованием в классической философии двух линий – реализма и идеализма. В прямой форме это деление потеряло актуальность, и настолько, что  конъюнктурные философы считают, что его не было, но борьба между Землей и Небом велась, часто яростная, свидетельством чего являются тексты, судьбы, самопризнания ее участников. Ближе к нашему времени принято говорить о противостоянии «платонизма» и позитивизма, трансцендентализма и эмпиризма. Претензия и в определенном смысле правда деконструктивизма  в том, что в нем она прекращается. Деконструктивизм преодолевает бинарность мышления, он обеспечил ту «третью линию», в возникновение которой не верили упорствующие  противники.  Победа далась нелегко и лишь благодаря тому, что на первом этапе, если не исторически, то логически, деконструктивизм выступил в тесном союзе  с одной из сторон – идеализмом   (рационализмом, гносеологизмом, трансцендентализмом, теоретизмом). В союзе с  Сogito. Они оба  отказываются признавать существование  природы (материи и вещей), независящей от сознания, абсолютного или индивидуального: будь вещи представлены непосредственно как в феноменологическом материализме, когда материя «улыбалась человеку», или абстрактно, в виде «объектов» в научном материализме, вообще не представимые, но первичные в качестве «вещей в себе» у Канта, даже подразумеваемые, но изначально  в концепции интенциональности  гуссерлевской феноменологии – вся они, как «онтология», ее идейные остатки, с большей или меньшей последовательностью отвергаются. Никакое бытие  какого-либо нечто без его организации мыслью (или Мыслью) считается невозможным. Субстанциально, самого  по себе существующего, более того, пусть чувственно воспринимаемого, но  никем немыслимого мира не было и нет.

        Хотя самость предметной реальности отрицается и идеализмом, и деконструктивизмом, роли союзников неодинаковы. Деконструктивизм, опираясь на богатое наследие идеализма, прямой борьбы с ней  не ведет. Природа – это враг, на которого жалко тратить слова. Старые материалисты и философы реалисты в нем просто не упоминаются. В то же время, поскольку вещные феномены и телесные люди, несмотря  на концептуальную дискредитацию, продолжают существовать, окончательное ниспровержение их бытия является сверхзадачей всех предпринимаемых им построений.   Здесь за радикальность и глубину  подхода  надо воздать должное Ж. Делезу, первым  предложившему положить в фундамент объяснения взаимодействия  человека с окружающим миром не тождество,  а различие.   Это означает смену «основы основ», выкорчевывание стержневого корня метафизики, открывшее пространство для отрицания любой формы реальности, кроме, как увидим потом, виртуальной и «письма». «Итак, существует  два разных прочтения мира: одно призывает нас мыслить различие с точки зрения изначального подобия и тождественности; другое же, напротив,  призывает мыслить подобие и даже тождество в качестве продукта глубокой разнородности. Мир копий и представлений задается первым прочтением; именно оно полагает мир как икону. Второе, противоположное, прочтение задает мир симулякров, в нем сам мир полагается как фантазм… Проблема больше уже не в том, чтобы различать Сущность  - Явление или Модель – Копию. Такое различение работает исключительно в мире представления. Проблема теперь в низвержении самого этого мира, в «сумерках идолов».2 Действительно, на принципе тождества держится вся наша образно-феноменологическая картина мира («икона»), обусловленная его  восприятием органами чувств как тел и вещей, т.е. предметный макромир. На принципе идентичности держится наше «Я».  Когда-то само назначение философии определяли как «охоту за единым». Это было стремление  в бесчисленном хаотическом многообразии  свойств внешней среды  увидеть нечто общее, сгруппировать и организовать их в  конкретное целое, что реализуется  в процессе живого логического мышления, опирающегося на телесно-эмпирическую активность индивида.  Смена тождества на различие в фундаменте мира означает признание первичности в нем не вещей, а отношений, перехода в его построении от субстанциализма к реляционизму. Это выражение доминирования у человека потребностей, оторвавшихся от своей природной конституции, когда он от  «сырой», «данной нам в ощущениях» реальности переходит к оперированию готовым знанием. От образного, укорененного в материальной среде переживания к чистому, абстрактному, самодовлеющему мышлению. Различие, отношение, функции  есть пропуск, промежуток, пустота между вещами-аргументами, «дырка в бытии». При философском обобщении это выражается категориями  ничто и бытия.  От тождества как принципа бытия остается «повторение» - перемежающееся различие. Отказ от тождества и первичности субстратов означает  отказ от приоритета бытия перед становлением, от задачи сохранения идентичности в потоке  непрерывной изменчивости, в пределе в пользу, как формулирует Ж. Делез – фантазма. Это заряд такой мощности, который подрывает любую субстанциальность или, другими словами, любую сущность, объектность, самость.  Не только материальную, но и идеальную, трансцендентальную, смысловую.  Любой «фундамент». Любое (перейдем на язык философии ХХ века) означаемое. В том числе – Абсолют.

       С этого  пункта, после совместного  отрицания бытия как природно-материального означаемого, пути союзников расходятся. Деконструктивизм выступает и против трансцендентально-трансцендентного бытия, которое всегда лежало в основе исторического идеализма. Специфически деконструктивистским  объектом критики являются не Демокрит или Ф. Бэкон,  а Платон, Декарт и Кант, другие вершины метафизики.  Через критику трансцендентного проблема борьбы с бытием  поворачивается новой гранью. Поскольку Абсолют воплощает в себе тождество сущего и мыслящего, означаемого и означающего – самым актуальным бытием обладает Творец  -  на этом этапе метафизика обвиняется  не столько в субстанциализме и онтологизме, сколько в качестве носительницы означающего. Критикуется-разбивается «зеркало», гносеология, субъект, будь то в форме абстрактного Разума или антропоморфного Бога. Деконструктивизм  враждебен трансцендентальности и религии почти также глубоко, как материализму и феноменологизму. Он против самого различения внешнего и внутреннего, объективного и субъективного, неорганического и живого. Он конструирует концепты, в которых эта оппозиция исчезает.

      Преодоление метафизики предполагает демонтаж означа(емого-ющего) на всех уровнях.  В плане Абсолюта, однако, критика субъектности сначала ведется скрыто, скорее подразумевается, сосредотачиваясь в основном  на человеке.  Субъект отрицается не как Творец или Автор, а  прежде всего в виде творца, автора, деятеля. Благодаря этому вслед за объективным идеализмом преодолевается и субъективный, что деконструктивисты ставят себе в заслугу как победу над «солипсизмом». Но главное все-таки в другом:  через деконструктивизм происходит притупление и слом  «принципа деятельности», активизма, который в философском плане после Канта, через Фихте и Маркса перерос в ХХ веке в модернизм в узком смысле этого слова. С точки зрения деконструктивизма-постмодернизма время субъектности и модернизма прошло.  Видимо нет нужды в доказательстве, что  он  не предполагает существования  экзистенциального субъекта с его внутренним миром и индивидуально-личностными качествами. Труднее принять, но придется постараться,  на чем  собственно настаивает декоструктивизм, что прошло время  субъектного мышления, что человек не только не зеркало, отражающее природу (да её  - означаемого - уже нет), но он и не прожектор, высвечивающий объект, не изобретатель, придумывающий машину или писатель, сочиняющий роман.  Он – Приёмник, получающий, регистрирующий, манифестирующий где-то образующиеся результаты. Не субъект пишет, а им, через него пишется,  творится, исполняется. Никакого означающего нет. Лозунги смерти автора (Р. Барт), субъекта (Ж. Делез), человека (М.Фуко) становятся почти рекламными. Постмодернизм  намертво связан с, как изящно выражаются его поклонники, «ситуацией отсутствия антропоморфного носителя». Урезать так урезать, считают вдохновенные первопроходцы прогресса и делают себе харакири. Для начала – теоретическое.

       Чтобы вполне оценить как «философия отрицания философии» сводит счеты с исторической метафизикой, необходимо остановиться на ее отношении к Ф. Ницше и М. Хайдеггеру.  Она обычно определяет их как своих прародителей.  Думается, из ложной  скромности, из желания на что-то опереться. В действительности деконструкция берет круче, а главное, в другом направлении. Да, Ф.Ницше опровергал метафизику, однако  во имя жизни и сохранения, даже «бестиализации» естественного человека. Ненавидящий декаданс, он  нигилист по отношению не к бытию, а к истощающей  его рациональности и культурализму. Его сверхчеловек – это максимально природный человек. Проповедь им «нигилизма сильных» должна была способствовать пробуждению новой воли к жизни. М. Хайдеггер  тоже порицал  метафизику, однако за «забвение бытия», за то, что она разделила его единый континуум на дух и материю, что привело к подавлению Dasein наукой и техникой, “поставом”. Он фундаменталист и призывал возвратиться к истокам, поэзии, культивируя  эмоционально-духовные  качества  человека.  Они оба против гносеологизма и это дает право соотносить их с деконструктивизмом. Но последний отказывается от реальности и учения о ней – онтологиии, чего не делали и не могли делать почвенник Хайдеггер и философ жизни Ницше. Находясь с ними на одной линии борьбы с означающим, деконструктивизм преследует  противоположную цель.   Они критиковали метафизику “справа”, с позиций консерватизма (оба прикосновенны фашизму),  а он “слева”, с позиций прогрессизма и тотального технолиберализма.  Они за то, что метафизика открыла  дорогу  эрозии человеческого бытия в мире, а он за то, что она еще предполагает некую субстратность. В ней всегда остается  “бытие-присутствие”. В этом ее  неискупимый грех, неизвиняемая вина. Вообще, как можно верить заявлениям людей, оперирующих сугубо интеллектуалистскими понятиями дискурса, концепта, симулякра об их внутренней теоретической близости с теми, кто оплакивал архаику, мифы и поэзию. Всемирное наваждение какое-то. Пафос постмодернизма в отсутствии, демонтаже  любой “земли”. Постмодернизм – феномен нигитологии. Он не  наследует, как прокламирует, Ницше и Хайдеггеру, он их коварный враг.

      После отлучения консервативных критиков метафизики от чести быть легитимизаторами  деконструктивизма и констатации  основных вех на его пути к победе над реализмом и трансцендентализмом, объективностью и субъективностью, онтологией и эпистемологией мы, надеюсь, заработали право и предлагаем читателю перевести дух, чтобы подготовиться к рассмотрению позитивной части отрицания метафизики. Что взамен? На какой почве растет собственно деконструктивизм и в чем состоит постметафизическая концепция существования человечества, его культуры, общества? Впереди подъем и крутой поворот…

*  *  *

        Лингвистический, семиотический поворот – вот предтеча деконструкции. На этой  основе и после него решается “основной вопрос философии”, снимаются  противоречия, веками мучившие  человеческий дух и являвшиеся источником его восхождения к вершинам мысли.  Место предметной реальности и субъекта занимает язык, вначале живой, в виде речи, а потом абстрактный, как текст и письмо.  Язык – это субстанция, воплощающая в себе тождество бытия и мышления. Тем самым элиминируется проблема их раздвоения и взаимодействия. Элиминируются  дуализм и диалектика, говорить о которой, как и о материи, больше нет смысла.  Язык равен миру, он – “наше все”.  Поскольку мы живем в универсуме языка, задача познания в том, чтобы понять законы его функционирования. Выявить структуру. Структурализм вырос  на завоеваниях языковой революции, на победе над фундаментализмом: «от Парменида к Витгенштену». Витгенштейнианство, неопозитивизм, семантический анализ, семиология  вместе со структурализмом в его разнообразных вариациях вышли в первой половине  ХХ века на  main stream философствования.  В фундаментальной онтологии Хайдеггера и феноменологии Гуссерля  языку тоже придается огромное значение, но это не основное русло лингвистического поворота.  Оно даже противоположное. Это  русло - «старица».  В их теориях язык является средством постижения мира. «Вещи сознания» Гуссерля не тождественны языковым формам,  у Хайдеггера он «дом бытия». Дом не пустой, в нем  кто-то живет.  Как бы деконструктивизм не ссылался на них, не интерпретировал их, это  столпы (последние) философии присутствия. Не через  них он  вышел на арену, не они виноваты и в  будущей смерти постмодернизма.

       По мере трансформации структурализма в постструктурализм, язык начинает рассматриваться как текст, в связи  с чем иногда говорят о текстуалистском повороте.  Думается, эта аналогия поверхностная. Подобно тому как постструктурализм не отрицает структурализма и по сути скоре неоструктурализм,  а постмодернизм есть гипермодернизм (если  модернизм опять-таки понимать в точном смысле слова), так в текстуализме линия разрыва с философией углубляется. Возникновение текстуализма, его отличие от предшествующего мировоззрения четко прописал Р. Рорти в удачно озаглавленном очерке «Идеализм девятнадцатого и текстуализм двадцатого веков». «В прошлом столетии были философы, доказывающие, что существуют лишь идеи. В нашем столетии есть авторы, пишущие  так, как если бы существовали лишь тексты. В число этих авторов, которых я буду называть текстуалистами, входят, например,   представители так называемой «Иельской школы», группирующиеся вокруг Гарольда Блума, Джефри Гартмана, Джона Миллера и Поля де Мана, мыслители французского «постструктурализма» такие как Жак Деррида и Мишель Фуко, историки, подобные Полю Рабинову… Центром тяжести интеллектуального течения к которому относятся эти авторы является не философия, а литературный критицизм».3Текстуализм фактически есть деконструктивизм, его «опредмеченная»  форма, его другое имя.  Особенность текстуализма Ричарда  Рорти  в том, что  наука и философия трактуются в нем как «рассказы». Они не имеют отношения к истине, соответствию, вообще – денотату. Текст функционирует подобно замкнутой самой на себя машине. У него нет читателя, который бы стремился понять что, о чем  в нем написано. Текстуализм ориентирован на анализ и работу со словарем. Критик не думает о намерениях автора, используя текст для собственных целей так, чтобы он был им релевантен. «Сильный текстуалист» относится к нему как физик к материальным объектам, когда хочет сделать из них то, что хочет.  В тексте не различается бытие и небытие. Только смысл. Что живой конь, что фантазийный Пегас – неважно. В «Логике смысла» происходит снятие проблемы истины, она заменяется проблемой  места в системе отношений. В такой трактовке текстуализм, по мнению Р. Рорти, представляет собой род романтизма, сближающегося по тенденции с американским прагматизмом. Романтизм в данном контексте символ отрыва сознания от реальности, его активности и свободы, при этом никак не связанный с возвышенностью и бескорыстием духа. Подобное  иезуитское, поистине прагматичное использование понятия романтизма, из-за чего исторические романтики по-видимому переворачиваются в могилах, а оставшиеся среди живых единичные экземпляры  впадают в ступор, должно служить решению центральной для деконструктивизма задачи – избавлению мышления от его «излишне» человеческой субстанции: «этно-фалло-фоно-логоцентризма».

     Центризм – признание  наличия некоего принципа, цели, «точки сборки», вокруг которых организуется деятельность и чем детерминируется характер развития системы. Это фиксация иерархичности мирового устройства, метафорическим выражением которого является  образ дерева, имеющего корни, ствол, ветви, листья. Все традиционное историческое мышление центрично. Этно-фалло-фоно-логоцентризм – выражение определенного качественного состояния, типа организации и уровней системно- иерархического представления реальности. Некий шифр ее качеств, который нельзя понимать буквально и надо, уже теперь нам, «деконструировать» (деконструировать деконструктивизм). Зашифрован и смысл борьбы с «квалиа» – качествами.  Естественно, что деконструкция каждого их типа предполагает свои особенности.  Понятие этноцентризма относится  не к какому-то отдельному этносу или культурам, а человечеству в целом, характеризуя его как форму бытия, отличающуюся от других возможных форм. Все мы пока «этно». Оно является своеобразным аналогом «идолов рода» Ф. Бэкона, как бы второе имя человечества, выражающее его многообразие и в то же время универсальность. Борьба с этноцентризмом – это борьба с антропоцентризмом, отрицание человека в качестве культурно-исторического существа. Фаллоцентризм при поверхностном толковании   рассматривается  как обозначение  мужской субъектности и  патриархального общества, а его критика  --  подарок-дань феминизму-гендеризму, находящему некое удовлетворение в распаде природогенной ценностной иерархии: наконец-то все равны. Фактически это оригинальный символ любого человека как конкретного телеснодуховного  феномена, обладающего полом, возрастом, расовой и национальной принадлежностью. Гени/т/ально центричное  обозначение естественности людей, их включенности в биоту.  Борьба с фаллоцентризмом – это борьба с телоцентризмом, отрицание человека в качестве  живо(тно)го существа.  Соотношение между понятиями этно и фаллоцентризма сравнимо с соотношением  понятий человека и индивида. Индивид – тоже человек, но с «определенным артиклем».  В любом случае вопрос с этно-фаллоцентризмом можно считать решенным раньше возникновения постмодернизма. Он перестал стоять сразу после семиотического поворота, да и идеализм рассматривает  cogito преимущественно как бестелесное.  Фоноцентризм сопротивлялся дольше, ибо в речи он проявляется в образности и звукоподражательных словах в силу ее сцепления с характером своего носителя. Связь речи с жизнью людей незримо (беззвучно) присутствует при ее самом широком толковании, прорываясь и в язык, когда его берут не в виде абстрактных отношений и искусственный, а как естественно-социальный. Это предметное взаимодействие человека с миром. Как живой феномен человек «фонит», шумит, жестикулирует. Есть язык поз и движений, смеха и плача.  Борьба с фоноцентризмом – это борьба с эмпириоцентризмом, отрицание человека в качестве чувственного существа. И только в тексте, в отличие от говорения, тем более поведения, эмпирия сублимируется, наличие  субстрата в нем приближается к «нулевой степени». В этом  смысл   сдвига в понятиях – от языка к тексту,  в остальном мало чем друг от друга отличающихся.  Отчуждаясь от человека, от автора и читателя, текст становится самодостаточным множеством (в свете деконструкции центризма сказать по привычке «системой» было бы недальновидно). Однако  не полностью. Эмпирии нет, но представительство  «внешнего»  сохраняется в виде  организации, структуры, логики, обусловленной тем, что конкретный текст всегда о чем-то. Его содержание определяется отражением  окружающего мира или, признавая тождество бытия и мышления, воспроизводит его структуру. Книга Бытия  так или иначе посвящена бытию. В этом ее принципиальный, неизбывный логоцентризм. И только если текст универсализируется,  если книга Бытия  превращается в бытие Книги, мы получаем право заявить о его преодолении. О преодолении бинарных оппозиций, традиционного феноменологического мышления, центризма вообще – любого, а значит о конце  «жесткого» системно организованного мира.  И… его метафоры – Книги (!?), о судьбе которой – потом.

          За ускользающую  манеру высказываний, разрешение себе  любых противоречий, софистическую подмену терминов недоброжелатели называют Ж. Деррида «лукавым», а особенно злые – фальсификатором. Это не всегда справедливо. У него есть поразительные по ясности положения, в которых  значимо каждое слово, но они настолько необычны, революционны, что в них не хотят – боятся, вдумываться. «Логоцентризм идет рука об руку с определеностью бытия сущего как наличности.  Поскольку этот логоцентризм присущ и мысли Хайдеггера, постольку она остается в пределах онто-теологической эпохи, внутри философии наличия, т.е. философии как таковой».4 Таким образом логоцентризм есть следствие допущения бытия, включающего  природу и бога, составляющего смысл философии наличия, которая  есть до сих пор существовавшая философия и которую он опровергает вместе с логоцентризмом. И конечно вместе с «этно-фалло-фоно» (заодно можно лишний раз убедиться в  неправомерности опоры постмодернизма на Хайдеггера). Лого(с)центризм – это в сущности Слово, мысль, сознание как выражение любого внешнего – природы, Бога и их философской  рефлексии в виде эйдосов, монад, вещей в себе, прафеноменов и т.д. и т.п. Борьба с логоцентризмом – это борьба со словоцентризмом, отрицание человека в качестве мыслящего существа. Все эти «центризмы» – антропо-тело-эмпирио-слово» исчезают в том случае, если мы скажем, что «There is nothing outside of the text» ( Ж. Деррида). Вне текста ничего нет – вот альфа и омега текстуалистского этапа деконструкции. Другими словами, точнее, «другим текстом» и, кажется, лучше не говоря, а «пиша» - когда Мир превращается в Текст. «Где стол был яств, там гроб стоит». В нем лежит «онтос», «внешнее»  - означаемое и «логос», «внутреннее»  - означающее. В нем лежит Бытие. Язык (как универсальный текст) – гроб бытия.

     Мир-текст не вещь, не система, не субъект и не их отражение. Это пересекающиеся связи и отношения. Отсылающие одно содержание текста к другому. Ничего кроме себя не означая, его части, сегменты, элементы являются знаками  друг друга. Текст – это со-общение, со--отношение, коммуникация. Он не структурирован как нечто постоянное и не имеет системообразующего фактора. Метафорой его организации является не  дерево, не корень, а  трава, ризома – без ствола, веток и иерархии частей. Что без вертикали и не возвышается, а горизонтально стелется. Ни один из элементов текста не обладает каким-либо преимуществом положения и его функционирование определяется их общей циркуляцией. Самые отдаленные, не имеющие ни генетического, ни материального «родства» элементы тем не менее связаны, однако не конкретным физическим пространством, а динамической  согласованностью поведения. Текстуалистский мир а-топичен, без-местен. Он детерриториализован. С точки  зрения этно-фалло-фоно-логоцентризма, это место, которого нет – у-топия, структура-не-наличияя, чаемая деконструктивистскими теоретиками  бессубстратность, не исключая ее предельно абстрактной формы -  пространства. Чистый мир чистых отношений. Его смыслы сугубо имманентны и образуются из отсылок знака к знаку. Важно, чтобы знаки были взаимно коррелятивны, всегда находились в состоянии «hang together» (висели вместе) - откликались, отвечали друг другу. Поскольку содержание элементов обуславливается  направленностью и напряжением коммуникации, то познание мира-текста не предполагает выделения в нем объектов, с чем с трудом примиряются носители «допостмодернистской» науки. Во все поверив, приняв  на словах текстуалистскую парадигму, они не понимают как можно познавать неизвестно что. Но это пережиток фаллологоцентризма, особенно стойкий у тех, кто не прошел  прагматистскую школу или по настоящему не проникся принципами синергетики.  В контексте текстуализма  познание превращается в деятельность по изобретению новых комбинаций элементов, выявление схем их взаимовлияния, достижение соглашения по поводу той или иной образовавшейся конфигурации. Познание принимает операционально-технологический характер. По сути, это не познание, а коннекционизм, «творчество концептов», в результате которого формируются «тела мысли». Его объекты возникают «после», как результат функционирования текста. Это онтология самого  знания. «Нет ничего ни до знания, ни под ним»  (М.Фуко).

     Как видим, несмотря на отрицание Бытия, означающего и означаемого, этно-фалло-фоно-логоцентризма, текстуалистский этап деконструкции не является  движением к абсолютному ничто. Но к какому-то новому  нечто. К какому? Здесь следует опасаться, что найдется «проницательный читатель», по нынешним временам любитель детективов, который захочет ответить на данный вопрос раньше конца сюжета. Скажет: хватит морочить голову метафорами «ризомы», «книги», «текста». Если когда-то  они  и были нужны, то сейчас очевидно, что все это слепок с С… Стоп. А деконструкция есть идеология функционирования К… Рано. Не надо торопиться. Открытость и прямота суждений – нет ничего более бесполезного в аналитике постмодернизма. Он их отбрасывает как то, что само подлежит деконструкции. Вас обвинят в связях с реальностью и  заподозрят в стремлении к истине. Его можно освоить только изнутри, входя и выходя  из него. В мыслительной сфере силу и власть дает не разрушительная атака, а понимание. Begreifen ist behershen  - говорят немцы. Путь к усыпальнице постмодернизма  не пройден, хотя печальная процессия вышла на парадную аллею. Проницательному читателю пора отдохнуть. Кофе-брейк.

 

*  *  *

     Вселенная текста просторна и однородна. Кругом знаки, знаки, знаки.  Вещи? Это «неудачное наименование знака». Человек, личность?  Это «самоинтепретирующийся текст». Хотя знаки кроме себя ничего не означают, они коммуницируют и внутри текста кипит «жизнь», циркулируют имеющиеся и вырабатываются новые знания. Для рассмотрения этого мира нужна какая-то другая философия, с «неметафизическим» категориальным аппаратом или без такового в его привычном теоретическом смысле. Вообще, какое-то  особое «алогоцентричное»  мышление, или, может тогда  не мышление вовсе. Но деконструктивизм еще не готов не мыслить, хотя  к этой цели стремится.  И не боясь парадокса лжеца, утверждая, что нельзя утверждать, ищет субстанцию антисубстанциализма, конструирует механизм возникновения и модель «неприсутствия» в присутствии. Желая выразить Вселенную  текста в терминах сущего, интепретирует последнее  так, чтобы оно представало подготовкой к ней. Или было ею изначально.

      Субстанциально, а не реляционно, самостно, а не функционально, сущностно, а не коммуникационно понимаемый текст предстает как Письмо. Оно тоже абсолютное, универсальное, т.е. существовало всегда или  по крайней мере возникло  не позднее «слова». Ж. Деррида для демонстрации этого базисного положения предпринимает обширные экскурсы в событийную и текстологическую историю, объясняя причину всеобщей недооценки  письма по сравнению с  речью «логоцентристской репрессией». Ставя задачу его реабилитации, он усматривает первичность письма в иероглифических культурах Востока, а потом, жонглируя хронологией, пытается  провести ту же идею применительно к любым, когда-либо существовавшим обществам.  Столкнувшись с непреодолимыми трудностями, принципиальной недостаточностью  трактовки письма как фиксации устной речи для доказательства того, что  требуется доказать, он переопределяет его, делая универсальным и вечным «по определению». Оно не продукт истории, а сама ее возможность. Как возможность существования объективной, «неэтноцентрической» науки и конструируемого ею нового мира.

       « Отказавшись от понимания письма в узком смысле слова – как линейной, фонетической  записи, - можно сказать, что всякое общество, способное вырабатывать или, иначе  говоря, стушевывать собственные имена и играть классификационными различиями, уже владеет письмом как таковым.  Таким образом, выражению «бесписьменное общество» не соответствует никакая реальность и никакое  понятие. Это выражение  - этноцентрическая галлюцинация… Презрение к письму (буквенному) как орудию порабощения речи, грезящей  о своей полноте и самоналичии, и отказ признать письмом знаки,  не являющиеся буквами, - это один и тот же жест. Мы видели его как у Руссо, так и у Соссюра»5 . Мы видим, что у  Деррида письмо не есть запись звуков, слов или что-то производное от мышления. Оно не материализация  слова-логоса, не обусловлено им; оно не фонетическое, даже не буквенное (?!). И называется теперь  археписьмом (первописьмом, пра, прото , изначальным, вечным письмом) – статус, аналогичный древнегреческому «архе»  как  причине всего – культуры, общества, мира.  В дальнейшем, в рамках  специфически постмодернистской  теории письма – грамматологии, археписьмо, вбирая в себя «естественную» словесно-буквенную форму, отождествляется с письмом вообще. Речь, язык, иероглифы, ручная запись звуковых слов - его разновидности.  Разновидности  новой субстанции мира, ее первого этапа. А точнее, субстанции Нового мира, дверь в который открывается (с) письмом.

      Письмо – первопричина всего. Было: огонь, вода, атомы, кварки, знаки, а теперь – письмо. Письмоцентризм! То, что письмо преодолевает огонь и воду, атомы и кварки – понятно. Они – элементы  метафизической картины мира, категории присутствия. Но со знаками придется повозиться, ибо это отказ  от языка и текста, философских завоеваний ХХ века, отказ не только от  бытия, но и от его Книги. Новый постлингвистический поворот? Да! Ибо поглощая присутствие, «лингвисты» не ликвидировали его последнее прибежище – логоцентризм.  Знак – это все-таки знак чего-то. Присутствие в нем  подразумевается, сохраняется как интенциональный феномен. Прогресс посылает запрос  на отсутствие, в том числе смысла – на грамматологию   как финишную прямую письма. Грамматологический поворот! На этом этапе происходит последний, роковой  разрыв со всем «человеческим, слишком человеческим». Если лингвосемиотический поворот был поворотом от природы, от предметной реальности, то  грамматологический   -  и   от «зеркала природы », от сознания.  Его значение   до сих пор не оценено. Одно дело - дискредитация онтологизма, от которого презентистски ориентированные теоретики отреклись давно, за первым поворотом (к чему, показывая природе и Богу язык, привыкает и широкая общественность), другое – гносеология, вселенная знаков, текст. За нее (его)  они боролись и продолжают бороться с феноменологизмом и консерватизмом. Даже с неклассической наукой, если она все еще естественная. Тем не менее, чтобы понять явление по сути, надо  брать  его в связи со всей целостностью. «Знак и божество родились в одном и том же месте и в то же время. Эпоха знака по сути своей теологична. Быть может она никогда не закончится.  Однако ее историческая замкнутость (cloture) уже очерчена»6. Деконструктивизм по своему месту в развитии человеческого духа как раз занят закрытием данной эпохи и разглядыванием, очерчиванием, пропагандой  контуров  новой, постчеловеческой. За смертью Бога  следует  смерть знака. Точнее, это завершение смерти Бога в его третьей, разумной ипостаси. Общая смерть Бытия, существовавшего «неслиянно и нераздельно» в виде природы, человека и их духа.

       В мире письма знаки  сами по себе не несут никакого смысла. Они – «пустые» и больше не составляют семиосферы. Теперь это «не-знаки». С точки  зрения метафизики они – ничто, которое невозможно мыслить. Особенно трудно помыслить, что знаки не мысль, что письмо не буквы. Это самоотрицательные действия, но положение обязывает: доведя  логоцентризм до ничто, но желая объяснить необходимость подобной процедуры на логическом языке, приходится искать окольные пути. Желая понять море, соляная кукла вошла в него. И растворилась.  Она совершила опрометчивый поступок. Для понимания моря достаточно стать рыбой, хотя, правда, утратится представление о суше.  Деконструктивизм все чаще и надольше заходит в море, плавает в нем и по нему, некоторые его представители превратились если не в рыб, то в двоякодышащих и любя его больше суши, выражают интересы мира (моря) рыб (письма). От имени морских и земноводных насельников они соблазняют людей присоединится к ним. Сами рыбы давно не молчат. Они (архе)пишут. Просто мы их не понимаем. Вот почему, передавая  послание рыб земным, то есть, по старинке  дышащим, словомыслящим и буквопишущим  существам, деконструктивизм вынужден прибегать к намекам, аналогиям, рисуя и перечеркивая     «знаковые» слова или  должен изобретать термины, которым бы в наличном мире ничего не соответствовало. Благодаря этому, однако, все  «топчущиеся внутри бытийно-метафизического загона» могут кое-что увидеть за его оградой.  На большее, чем кое-что, рассчитывать не стоит. Так всегда коммуницируют с теми, кто плохо воспринимает  передаваемое – с глухими или ино-странцами.

     «Пустые знаки» – вид, элементы ничто, но именно они, перестав быть «носителями мысли, покорной голосу бытия» (М. Хайдеггер), являются строительным материалом письма.  Они носители заключенного в них содержания, его «алфавит». Единицы такого алфавита определяются как граммы. Их отличие от букв и знаков в том, что  они не несут смысла. Состоящая из подобных единиц грамматология  есть зрительное выражение нигитологии. Первым и последним словом грамматологии, ее основополагающими грамма-категориями  являются 1) trace и 2) differance.  По-русски это 1) след, черта, рисунок на кальке (см. Словари), 2) примерно, поскольку это авторское изобретение Ж. Деррида – различание, промежуток, отсрочка, пауза. След-черта и промежуток-отсрочка  ничем не обусловлены, они существуют сами по себе, как все письмо. Нельзя указать того, что они обозначают. Они  causa sui, субстанция, только без субстрата, поскольку относятся к области отсутствия, небытия.  Небытия  не вообще, а для этно-фалло-фоно-логоцентристов. Значит – к инобытию. Пустые знаки пусты в области присутствия. Для нас они - «вещи в себе». В письме они – все: субстанция, сущее, феномен,  структура, правда, не вещей, а отношений, которые «старше»  вещей. Граммы  являются кирпичиками становления какой-то  другой, не «макро» реальности. Какой-то.

     Посредством грамм происходит «стирание имен собственных», артикуляция, дробление   ничто=хаоса на элементы. Осуществляется сущностное условие  его  организации и самоорганизации: чувственное снимается рациональным, вещи превращаются в концепты, естественное в искусственное. Происходит окончательный отказ от  связи текста с человеком как его причиной. Текст саморазвивается и самофункционирует. Автомат/изм/ – вот обнаженное тело письма.  Грамматология есть теория автоматизированного, потом полностью автоматического писания, пред-писания, про-граммирования.  Автоматическое письмо –  машинопись. В ее свете  видно, что догадки насчет трактовки борьбы с логосцентризмом как борьбы с истиной поверхностны. Это борьба именно со словоцентризмом, со Словом, с языком. Естественным. С мышлением, каким сих пор живет, обладает Homo sapiens . С  sapiens ради Постsapiens как Гиперsapiens  постhomo. Немыслимо. Если это правда, то она чудовищна. Неужели  ее удастся  доказать?

      Избавиться от дурной привычки думать, рассуждать употребляя сразу или  для закрепления   результатов слова (сотни тысяч лет!)  очень и очень тяжело. Однако приходится. В ключевой для генезиса мышления ситуации «стирания имен собственных» метафизическое сознание, боясь взглянуть в лицо своей печальной судьбе,  услужливо подсказывает, что это другое название процессов отождествления  и различия, обобщения и классификации, абстрагирования и конкретизации, то есть обычная языковая практика овладения бесконечным многообразием  единичного, и что под маской  письма речь идет о том же Логосе.  Тогда были бы понятны утверждения  о первичности, безосновности, немотивированности  письма. И можно облегчено вздохнуть, ибо благодаря малому оппортунистическому  злу  в виде отказа от постановки вопроса на полную глубину, удается уйти от ответа за большое преступление против фактов истории, которые говорят или («пишут») что она в основном состояла из бесписьменных обществ. Вздохнуть прежде всего  идеалистам, считающим, что в начале было «слово», которое тоже ничем не мотивировано. А опосредованно и тем, кто  полагает, что хотя в процессе стихийной жизнедеятельности выделялись   вещи, они по мере возгонки чувственных впечатлений в верхние этажи сознания  «метились», обозначались, получали имя и становились пред-метами, которые и являются   содержанием собственно сознания. Это так и не так. Так, потому что в обоих случаях речь идет  об основе, генезисе и формах овладения миром. В том и другом случае описывается механизм производства знания. Но миры – разные.  Механизмы возникновения и способ функционирования   знания – иные. Отождествление –различение  приводят к образованию предметных образов и понятий, которые далее взаимодействуют по законам человеческой логики и психологии, обусловленных природой означаемого и означающего, то есть «присутствием». Это мыслящее Бытие. След-отсрочка, черточка-промежуток открывают  возможность обработки хаоса посредством бесчисленных комбинаций  грамм безотносительно к присутствию.  Они в нем не нуждаются. Это бытийствующая Мысль.  Обработка хаоса есть его организация, образование порядка. И следовательно – рационализация.  Рациональность – конечная цель чистого мышления. Но она несоразмерна человеку, замкнута на себя и выходит за пределы его логики (формальной и «диалектической»), не говоря о том, что чисто логически этно-фалло-фоноцентричные существа не мыслят. Их рассуждения всегда обременяют чувства, образы, метафоры и прочие до-мыслы. В том числе и сейчас у пишущего эти строки насчет грамматологической=постлогической=постчеловеческой рациональности. Чувства ему подсказывают, что он  начинает запутываться, домысливая за грамматологию то, чего в ней нет.

        На самом деле, в натуре,  для не имеющих прямого органа восприятия письма,  его реальность состоит в том, что мы видим какие-то нанесенные на поверхности  штрихи, значки, фигуры, рисунки и пропуски.  Разной формы и калибра.  Бесконечный ряд интервалов как отрицаний, говорящих о нетождественности одного отрицаемого другому. И не больше, на что торжествующе указывают критики постмодернизма, возмущаясь, что их дурачат: накрыли толстым терминологическим одеялом и делают темную. Мы видим игру различий вместо игры вещей и физических сил. Программирование вместо теоретизирования. Дошедшее до автоматизма писание вместо мышления. Вме. сто философии - грамматологию. Иначе говоря, осуществленную деконструкцию. «Чем деконструкция не является? – да всем! Что такое деконструкция? – да ничто!»7  За/со/вершенный постмодернизм! На самом деле.

     Если цель достигнута, это значит – победа. Или поражение.  По мнению  тех же назойливых критиков, мы свидетели  торжества паразита, который после гибели хозяина умер сам. От истощения.  Пиррова победа – момент истины,  раскрывающий бессмысленность всей деконструктивистской затеи. В этом источник слухов о смерти постмодернизма.  Были обещания оставить за философией  хотя бы «разговор», литературный жанр. Многие, вроде нас, им поверили.  Теперь просто нет слов. Но кроме «шока и трепета» победа грамматологии,  порождает  споры.  В разгар одного из них на белой стене аудитории откуда-то появился черный транспарант:

Да здравствует   11000101117423894646 =:[]  ж:-) :-7

 
 


Скорее всего это «подсказка» того же проницательного любителя детективов, что-то в духе «мене, мене текел, фарес» во время пира Валтасара. Письмо: «Исчислил Бог царство твое и положил ему конец. Ты взвешен на весах и найден очень легким.  Дни твои сочтены». Адрес: Чело-век ХХI. Из-мерен, со-считан, у-ничтожен.  Кого приветствует = кому угрожает данный типично постмодернистский жест? Своей загадочностью он  усиливает шум и смятение общества, доводя споры до  выхода из-под контроля. До всеобщего столпотворения при столкновении миров. Мы считаем его выход/кой/ом за пределы дискурса. Он (она) требует адекватного ответа.

Перерыв на обед.

 
                             

 

                          

2.      Afterпостмодернизм.

   Деконструкция – генеральная линия постмодернизма в философии и теперь, пожалуй, его классика. Это первый этап – «бури и натиска» нигилистичской  (нигитологической) революции в отношении  существующего Гомо сапиенс, его вещно-событийного мира, телесного бытия и словесно-теоретического мышления.   Деконструкция -  постмодернизм   in nuce, хотя ее нередко отождествляют  с постмодернизмом вообще, из-за чего  и делается вывод о его смерти. Но генеральная линия   это тенденция, пунктир, реальное движение представляет собой множество ветвящихся течений, поворотов и отклонений. Некоторые первоначально захваченные деконструктивизмом теоретики предпочли «отстать от поезда» до его прибытия на конечную станцию    «грамматология».  Среди ехавших и слепо восторгавшихся новой философией вдруг явились люди,  раздающие пассажирам листовки с предупреждением о движении к концу света. Который действительно состоялся, пока, к счастью, теоретически, для небольшой части человечества, его авангардного авангарда, тем или иным образом соглашающейся уйти на «тот свет». Остальные миллионы землян   продолжают быть консервативными этно-фалло-фоно-логоцентристами, нуждающимися в «рассказах», различении субъекта и  объекта, означаемого и означающего, в феноменологическом реализме, мудрости и даже мифологии.  Они чувственны,  пристрастны, у них  слабо технологизированные души и до трансформации в автоматически  пишущих производителей интеллектуального текста  должна пройти  целая нигитологическая эра, которая явно не пройдет гладко.  Сами проповедники деконструкции  человеческого бытия     несут в себе его «родимые пятна» в виде естественно-телесных потребностей. Это их ахиллесова пята и драма всех обитателей грамматологического мира, но для тех, кто не безнадежен – надежда.              

      Помимо общей пролиферативности постмодернистского философствования , в нем, как после всякого революционного взрыва, наступил этап реставрации. Заговорили о необходимости «возврата к метафизике» и «воскрешении субъекта».  На  первый план выдвигаются концепции авторов, не доехавших до последней станции, а  те, кто прибыл и не знает, что дальше делать, занялись расконсервацией пропущенных точек роста. Провозгласивший смерть человека М. Фуко в конце собственной жизни обратился к герменевтике субъекта. Внимание привлекают высказывания Ж. Деррида типа того, что  лично, как человек, он «метафизику всегда любил» и утешения Р. Рорти, что пока есть библиотеки и праздный досуг, «анормальный дискурс будет порождаться  также спонтанно, как  летят искры горящего костра». Возникли дискуссии о способах преодоления оппозиции между субъектом и объектом, означаемым и означающим без ликвидации самих этих сторон.  Вместо радикального ниспровержения присутствия возобновляется интерес к гуссерлевской методике его «эпохе» и теории интенциональности. С 90-х годов во французской философии длится своего рода  феноменологический бум (См.: Винсент Декомб. Современная французская философия. М., 2000), в англоязычной укрепляется  вектор неоклассики.  Слышны голоса о неосубстанциализме, правда, с невнятной смысловой квалификацией. Эти возвратные процессы хорошо вписываются  в понятие «позднего постмодернизма» или  after-postmodernism-a. В нашу литературу этот термин тоже вброшен и хотя выглядит диковинно, нет сомнения, что как понятие он будет осваиваться. Содержательное развитие мысли идет в его направлении: констатации кризиса деконструкции, одновременного признания кризиса ее критики с позиций  ее непризнания,  поиск новых подходов к «восстановлению проблемных полей».8

     В АПМ, кроме того, что под ним подразумевается все, что не вошло, не дошло или больше не желает  участвовать в деконструкции метафизики, логично включать и тех, кто, соглашаясь  с тупиковостью дальнейшей  борьбы с ней, предлагает на освободившемся месте возводить новое мировоззрение. Проблемные поля  восстанавливаются, однако занимать их надо чем-то другим. «Послереволюционная» обстановка похожа на то, как если бы неистово рубившая лес толпа вдруг бросила топоры и стала  раскаиваться в содеянном, хотя по-разному: одни ушли с обезображенной территории, поклявшись больше не брать в руки орудий разрушения, вторые вокруг чудом сохранившихся островков деревьев выставляют охрану, третьи тащат из дальнего леса молодую поросль, намереваясь засадить ею опустошенные площади. А кто-то пытается приставить срубленные бревна  к их персональным пенькам. На эту реставрационную, консервативно-экологическую и природолюбивую суету скептически смотрят, кто снисходительно, кто с презрением наиболее научно оснащенные и философски продвинутые лесорубы. Они предлагают единственно по их мнению разумное решение: уж коли так случилось и чем-то надо заниматься, то целесообразно,  проведя дозачистку пустыря, начать на нем что-то проектировать, строить, создавать. Например, технопарк. Парк почти тот же лес, тем более когда вспомним, что после лингвистического поворота язык   признается значимее чувственно-предметного восприятия. Важно не то, что видят глаза,   слышат уши  или нюхает нос, а то как это названо. Короче говоря, хватит  отрицать, рубить и корчевать. Деконструкция закончена, забудьте о ней. Пора переходить к «позитивному постмодернизму», а  результаты предыдущей деятельности пригодятся как материал.  Это будет действительный  afterпостмодернизм. Новый, перспективный этап в развитии философии.

      Если вопрос с реставрационной трактовкой (компонентой)  АПМ довольно  ясный и схематично уже обрисован, то предлагаемая новационно-прогрессистская линия требует  анализа. Пока непонятно, как она вписывается в afterпостмодернистское философствование и какой технопарк будет проектироваться на месте лесопарка. По этому случаю я позволю себе высказать оценочное суждение:  в России центр философского постмодернизма, его авангард находится в Санкт-Петербурге. Там «свил гнездо», сформировался «видимо-невидимый колледж», а может, не побоюсь   нелиберального слова, коллектив  единомышленников и ис/по/следователей.  Мы видим не отдельные, не связанные  друг с другом публикации, переводы и выступления, а некую целостную программу, «питерский эгригор» постмодернизма.  Если в стадии деконструкции его идеи в основном отслеживались и пересказывались, то проблематика АПМ развертывается вполне оригинально. Ставится прямая задача тематизации новейших явлений мировой теоретической  жизни. « В предлагаемом издательством ( Алетейя –В.К.) серии (Тела мысли - В.К.), - пишут в предуведомлении члены ее редакционного совета, - предпринимается попытка  осмысления и обоснования новой парадигмы гуманитарной культуры, приходящей на смену  постструктуралистско-деконструктивистскому подходу. Потребность в таком парадигмальном сдвиге вызревала по мере того, как, с одной стороны, критика деконструкции, исходившая из традиционных и сциентистских представлений, все более явно обнаруживала свое теоретическое бессилие, а с другой  - не менее явным становился переходный характер деконструктивизма и постмодерна в целом. Главным вопросом становится не после чего они, а перед чем и в обосновании чего 9.

      Да, перед чем и в обоснование чего  – вот в чем  смысл философского рассмотрения  afterпостмодернизма, его соотношения с   исторической метафизикой.  Мы полагаем, что он шире проблематики  гуманитарной культуры. Это вопрос о сохранении бытия человека   или торжестве в мире чего-то иного.

      Впечатляющая попытка преодоления   метафизики не через отрицание, а содержательно, через замещение  мышлением принципиально другого типа  предпринята российско-американским автором М. Эпштейном в книге   «Философия возможного» С-Пб, «Алетейя», 2001.  Всякая метафизика, справедливо подчеркивает он, опирается на тождество, на нечто, существующее с необходимостью и субстанциально – бытие, жизнь, идею, феномен и т.п. Деконструкция, опираясь на различие, стремится уничтожить эту самость, но как таковая существовать без нее не может.  Размыкая метафизический круг, она в нем остается,  так или иначе разделяя судьбу многих антиметафизических проектов ХХ века, оказавшихся  малоэффективными, потому  что заключали в себе  «обратную метафизику». Выступая против  бытия, они делали это в его плоскости, борясь за свободу, провозглашали «истинный» взгляд на мир, т.е. рассматривали собственную деятельность  как необходимую и реальную. Деконструкция тоже мировоззрение и предполагает, хотя критическую, но единственную модель мира. «Следы» не материальны, атопичны, «граммы»  пусты и ничего не отражают, но они находятся в горизонте существования, характеризуясь предикатом «есть».  Между тем «философия вовсе не обязана связывать себя с миром сущего и должного, с действительностью и с необходимостью.   Призвание философии, которое открывается  перед ней в посткритическую эпоху – третья модальность, мир возможного. Философия до сих пор старалась объяснять или изменять мир, тогда как собственное ее дело  - умножать возможные миры».10

         Сущее и должное – изъявительное  и повелительное наклонения языка. С ними можно соотнести  классический, описательно-объяснительный и модернистский, деятельностно-проективный  этапы развития метафизики. Сейчас человечество устремилось в сослагательное наклонение.  Интерпретируя деконструктивистские тексты, М. Эпштейн   замечает, что их авторы, весьма часто апеллируя  к категории   возможного,  не придавали ей парадигмального смысла.   Деконструктивизм  вплотную  подходит к нему – и останавливается. Останавливается перед тем, чтобы  вместо отправленных в отставку онтологии и эпистемологии стать потенциологией;  перед «гиперметафизикой» как формой  снятия метафизики; перед концептивизмом как позитивной деконструкцией. Другими словами, хотя сам автор  таким термином не пользуется – перед afterпостмодернизмом. Нужно, наконец, перешагнуть от «пост» к «прото», после чего мы выйдем на простор неограниченной  условности и игры. «Философия третьей эпохи  не скрывает своей чистой условности. Эта открытая форма значимости лишена всякого определенного значения. Она ничего  не значит ни для мира,  ни для индивида, ни для  общественного благополучия».11 Она создает собственную, чисто мысленную, не зависящую от эмпирических фактов историю событий и «космософию возможных миров». Плюрализм внутренне  обусловлен  потенциализмом, другие модусы мешают его последовательной реализации. «Не держаться определенного взгляда на вещи – это, пожалуй, и есть подлинное миро-воззрение. Видеть – значит менять точку зрения. Один взгляд на вещи – почти что  слепота».12 Значение потенциализма видится в том, что  он открывает перед философией невиданные, небывалые перспективы: 1) выводит  из тупика грамматологии; 2) избавляет от связи  с реальностью; 3) ограждает от воздействия других форм сознания. Никто ей больше не нужен.
     Так это  свободное, ничем не стесненное  творчество -  обрадованно воскликнет представитель креативно-деятельностного модернизма. И сильно ошибется. Если творчество есть актуализация замысла и говорит «будь» чему-то сущностному, то потенциализм создает произвольные конструкты, переводящие творческий акт в сослагательное наклонение. В плане модальности  они противоположны: первое делает возможное действительным, а второе превращает действительность в  возможность. Конструкт – своего рода неудача творчества, его деконструкция и одновременно творческий выход за ее пределы.  В отличие от творения, подчеркивает М. Эпштейн, конструкт не может быть «живым существом  и частью Божьего мира» – это  искусственное или естественно-искусственное образование, некая химера как ступень к иномодальным порядкам универсума. Конструкт есть завершение критики реальности, позитивность которого превосходит логоцентрические формы ее познания или преобразования.

     АПМ, преодолевая метафизику на путях ее «преизбыточности», наряду с предметно сущим  избавляется и от мысленного как трансцендентного. «Трансцендентные вещи – другие не только по «локусу», но и по  «модусу» своего существования, т.е. не только обретаются  за пределом существующего мира, но  и за пределами модальности  существования» (курсив мой – В.К.) как таковой». 13 Трансцендентное как и сущее не актуально, а потенциально, отличие же в том, что оно  высшая,  предельная потенция. Этот    взгляд на трансцендентное  прямо противоположен и «реализму», и «идеализму», всей классике, особенно с Аристотеля, у которого Бог обладает высшей актуальностью, - и любому теоцентризму монистических религий. Иерархия бытийности  переворачивается. Трансцендентное не «возможный опыт», как у Канта, а «опыт возможного». Опыт как  продукт мышления – не больше. Иерархия не просто переворачивается, она исчезает – вместе с бытием, ибо максимумом возможного обладает, как известно, ничто.  Это предельное воплощение  чистых возможностей, абсолютная потенция, исходя из которой мир есть «все по имени ничто». Вот фундаментальная гарантия от «фундаменталистской угрозы»! Потенциализм по своей тенденции – нигитология. К ней приходит, хотя об этом не объявляет, М. Эпштейн.

    К похожему результату философия возможного  ведет в любом, даже не столь радикальном варианте, так как распределяя бытие и небытие по разным модальностям, отвлекается от того, что они друг без друга   не существуют и всегда опосредованы «нечто», по отношению к которому и можно определять меру действительного, степень напряжения в его противостоянии   отсутствию. Филологическое снятие диалектической противоречивости вещей уводит от раскрытия их процессуального характера, пронизанности у-ничто-жением с сохранением тож-дества как «пребывания посредине». Оно пропускает, оставляет без внимания наиболее драматическую сторону их судьбы и уходит от принципиальных для  человеческого мышления трудностей, которые метафизика так или иначе решала или пыталась решать. Отдавая дань трактовке бытия через овозможение и перевод в сослагательное  наклонение как важному этапу на пути самотрицания человека,  борьбы с ним, мы должны ограничить претензии потенциализма на передовую и последовательную «прото-философию». Оно скорее подготовительное, поисковое. Территорию, расчищенную деконструкцией, более успешно осваивает родственный овозможению тип сознания и деятельности, но не обремененной  пережитками (знания) метафизики и произрастающий из самой эмпирии научно-технического прогресса.

    Кроме возможного как непроявленного, противопоставляемого актуальному и действующему: realis – вещество, материя, существующее  (зародыш – потенция ребенка), по латыни есть «другое возможное» – виртуалистское. В нем на первый план выступает нереальное, сверхсубстратное, идеальное: virtus – доблесть, энергия, воображаемое (потенция как выражение мужской силы). В истории культуры эти тонкие различия  переплетались, менялись, утрачивались. Постмодернистское сознание движется в сторону виртуальной интерпретации возможного при его одновременном «склеивании» со своей противоположностью – реальным.   Образуется «виртуальная реальность»  - гибрид, который   с монистической точки зрения кажется воплощением абсурда, жареным снегом и деревянным железом. Насчет снега утверждать трудно, но техническая обработка дерева, придающая ему качества железа, существует. Как есть генетические методы наделения живых организмов  взаимоисключающими в естественной среде свойствами.  Также и в сфере духа происходят сочетания и мутации, понимать которые  невооруженному человеческому уму  все сложнее, а технологии понимания быть не может. Если технология – то это знание, которое опять надо понимать, то есть придавать ему ценностный смысл, переживать и субъективно оценивать. Образуется так называемый герменевтический круг – спаса/и/тельный, если умело им пользоваться, замкнутый, когда его пытаются разорвать силой, особенно машинной.

     Технически под виртуальной реальностью (ВР)   имеется  ввиду  искусственное трехмерное изобразительно-звуковое воспроизведение предметных форм  материального мира во взаимодействии   с нашим сознанием, включая его деятельность по симуляции  несуществующего, воображаемого.  ВР существует  до тех пор, пока продуцируется и воспринимается  каким-либо субъектом, т.е. «здесь и сейчас». Это отличает ее от телевизионных и компьютерных программ, развертывающихся без перципиента. В нестрогом смысле под ВР подразумевается любая интерактивная  активность (в) Сети.  Зародившись в конце ХХ века  в информационной киберкультуре, она стремительно распространяется среди пользователей:  в промышленности (тренажеры, проектирование), сфере досуга (игры, «встречи»), образования (нейролингвистическое  программирование), в медицине (психотерапевтическое воздействие  на пациента) и при других манипуляциях с внешней и внутренней средой человека.  Идеал в применении ВР – появление у людей возможности чувствовать, мыслить, действовать и «жить» в полностью искусственной реальности, поддерживаемой имитационно-симуляционными технологиями.

     Широкое практическое  распространение  ВР порождает соответствующую идеологию,  развивающуюся по законам своего жанра, главный из которых – «бытие определяет сознание» (К. Маркс). Часто погружающиеся в ВР люди на все смотрят сквозь ее призму. Теоретизируя, но без рефлексии, в маске философии, но не  философски, они превращаются в носителей откровенно эгоистического, иногда наивного, иногда агрессивного презентизма и антиисторизма. Сначала с удивлением, а потом привыкая, не подключенные к ВР узнали, что она вовсе не продукт информационных технологий (это почти случайное совпадение),  а что такого рода феномены были давно, от века. Чему в свидетели призывается история. В области философии в качестве наиболее крупных специалистов по ВР называют схоластов (особенно Фому Аквинского), идя глубже, ее представителей находят в Византии (Василий Великий), древнем Китае (Чжуан-цзы), в Индии (почти все ведические и буддийские авторитеты). По возвращении в Европу Нового времени обнаруживается, что все больше и больше рассуждавших  о душе и духе мыслителей тоже были виртуалистами:«говорили прозой, не зная об этом». Дело доходит  до замены терминов  при комментарии классических текстов: где писали идеальное, в новых изданиях пишут виртуальное. Есть веские причины ожидать, что в очередь на виртуализацию поставлена Книга (Библия). Особенно соблазнительными существами в ней являются Ангелы (ан-гель - не-вещество, не-плоть). Толки об их виртуальной природе  выливаются в некое, пока не самое распространенное, но вполне  заметное «ангелическое направление»  в философии. Дальше нетрудно догадаться, кто будет назначен Верховным Вседержителем Виртуального мира.  Или Главным Виртуал/ист/ом  Вселенной.

     Если оставить иронию и более или менее строго следовать смыслу ВР, то в истории философии ее гениальными предтечами можно, по-видимому, считать Дж. Беркли (быть – это быть в восприятии), И.Фихте (Я полагает не-Я), А. Шопенгауэра (Мир как воля и представление), однако их, по крайней мере пока, обходят. От того, что упоминание этих имен наводит на опасные  для поверхностно-апологетических оценок ВР размышления. В памяти всплывает убедительная критика, которой они подвергались с разных сторон, показывавшая самоубийственные для человека теоретические и практические следствия такого рода мировоззрения. Виртуализм избегает  конкретного рассмотрения традиционных историко-философских проблем, отдавая предпочтение переименованию любых идеальных, духовных, трансцендентных сущностей в виртуальные, благодаря чему он сразу приобретает статус чего-то атрибутивного и фундаментального. После подобного «переназывания» вся история религиозного, рационального, ценностного, социального и индивидуального сознания и бессознательного, знаков и символов, т.е. культуры предстает как развитие и распространение ВР. В сущности говоря, мы свидетели (следите за новой литературой) переквалификации в виртуальную реальность «половины» бытия, определявшуюся в метафизике  как сознание, идеальное и субъект. Переквалификации в нее означающего.

      Но «половина» –  слабая версия  ВР.  Недостаточная для того, чтобы быть парадигмой сознания. Отождествляясь с идеальным, означающим и субъективностью, она остается частью, зависящей от целого, порождением какой-то иной реальности. Это с точки зрения материализма и позитивизма. Если же идеальное считать Абсолютом, то и виртуальное надо трактовать как  первичное, порождающее, придавать ему универсальный, онто-субстанциальный статус. Препятствие здесь – присутствие, «реальная реальность», отвергнуть которую виртуалисту труднее, чем при «обыкновенном» трансцендентализме. Одно дело Абсолют как всеобщая идеальная сущность, другое дело, когда за ним стоит нечто действительное, технологически воплощенное, приборно функционирующее и заменять им надо любое бытие,  в том числе – Бога. Все – ВР! Абсолют как Аппарат. Сразу как-то боязно. Выход видится в выдвижении  идеи  полионтичности бытия, существования множества возможных, параллельных, онтологически самостоятельных миров.  Это серьезнейший для  философии шаг,     после которого  центром ее интереса становится соотношение возможных миров, прежде всего с нашим, традиционным миром. Впервые, не по форме, а по сути, основной вопрос философии приобретает постметафизическую форму(лировку): о взаимодействии миров.

      Основоположник философско-психологической виртуалистики  в России А.Н. Носов, предложивший воспользоваться выдвигавшейся в свое время Н. Кузанским идеей  полионтичности, решал его решительно,  но ограничиваясь лозунгом. Предложил – и не следовал. « Виртуальная реальность может взаимодействовать со всеми другими реальностями, в том числе с порождающей как онтологически независимая от них (курсив мой – В.К.). В отличие от виртуальной, порождающая реальность называется константной ( этот статус, надо думать, предназначен предметной реальности –В.К.) Понятия  «константный» и «виртуальный»  являются соотносительными: виртуальная реальность может породить виртуальную реальность следующего уровня, став относительно нее константной реальностью. И в обратную сторону - виртуальная реальность может «умереть» в своей константной реальности ( получается, что в качестве константной предметная реальность  есть результат порождения и смерти виртуальной! – В.К.)… На наш взгляд, идея виртуальности предполагает принципиально новую для европейской культуры парадигму мышления в которой ухватывается сложность устройства мира, в отличие от идеи ньютонианской простоты, на которой зиждется современная европейская культура».14

      На наш взгляд  настоящей сложности и полионтичности в таком подходе не получается. Все является игрой одной сущности – виртуального, которая субстанциализируется и универсализируется. И чем дальше  виртуальная  философия развертывается, обрастая понятийным аппаратом, тем яснее видно, что виртуальный мир претендует  быть не одним из миров, а единственным, первичным и парадигмальным, «опять простым». « В результате достижения  просветления-гратуала, человек попадает в другую реальность – виртуальную, порожденную в самом себе, или  раскрытую в самом себе – в истинную реальность» .15 (курсив мой - В.К.). Опять понадобились  центризм,  реальность и монизм (ср. новый Монизм у Ж. Делеза), но «другие», в сугубо субъективной, отчужденной от естественного мира форме, вплоть до солипсизма, теперь уже обеспеченного научно-техническими достижениями. Универсализация ВР делает ненужной «вторую половину»  бытия, определявшуюся в метафизике как   субстанциальное и объективное. Как означаемое.

       После подобного «восстановления»  деконструированных  означаемого и означающего, виртуальная реальность  превращается  в новую  онтологию и метафизику: искомые,  «для ХХ1 века».  Опасения преодолены, остальные переинтерпретации следуют отсюда автоматически. И прежде всего человека. Он тоже - «Виртуальный человек»  (См. А.Н. Носов. Виртуальный человек. М., 1997). Он тоже  не отрицается, а «реконструируется»,  «воскресает в виде новой сущности». И лучше не человек, а концепт - персона(ж). Во французском  afterпостмодернизме ведущим направлением  подобного   восстановления  стала разработка топологии субъекта, когда он  представляется как складка, скручивание, «складка складки» объективных структур. Топология ликвидирует оппозицию тела и духа, объективного и субъективного, отражая  «сплавление» человека с техникой в сфере высоких технологий и выражает  его «качественно»,  на языке математики или компьютерной графики.  Ее построения претендуют на преодоление ограниченности количественного подхода к миру, но это качество формально-геометрическое, чисто абстрактное, «феномен сознания». Воскресительная ликвидация человека  из узкой сферы  специальных разработок  стремится перейти на  фундаментальный уровень, соединяя достижения потенциализма и виртуалистики с социальностью, ее историческими типами, переинтепретируя множество других «застарелых» философских проблем. (См. например: Г.Л. Тульчинский. Постчеловеческая персонология. Новые перспективы  свободы и рациональности. С-Пб.,   2002). Очевидно, что  программными положениями об «овозможении» субъекта, его замене «складкой», а философии человека постчеловеческой персонологией дело не ограничится.  Девятый вал  вытаптывания антропологической проблематики стадами бездум(ш)ных новаторов и при/н/ятия   постмодернистской философии вообще, с/на/крывающей драматизм ситуации человека в столкновении естественного и искусственного миров, при/с/мирения с ней  –  впереди.

      Итогом  afterпостмодернизма можно считать, что 1) кроме отдельных попятных движений  какого-либо концептуального преодоления деконструктивизма и обновления исторической метафизики или поиска других путей сохранения человеческого бытия   – нет;  2) его высшим достижением  является потенциалистско-виртуалистское философствование, обосновывающее возникновение  новой «постреальной реальности»; 3) вместо воплощения идеи полионтичности,   которая позволяет говорить о существовании Разного, потенциализм и виртуализм претендуют на универсальность, а АПМ-философствование на парадигмальный статус. Это моделирование бытия на фундаменте грамматологии. В  целом, в форме afterпостмодернизма мы видим экспансию Иного.  Плюрализм реальностей не состоялся, простота ньютоновского макромира заменяется простотой симулятивно-искусственной среды. В этой ситуации традиционным, живым, телесно-духовным людям, собирающимся  сохранять свой предметный мир и ( решимся на ненормативную в постмодернизме лексику) природу, а также (опять сомнительное, стремительно стареющее слово) культуру от их замены Одним Словом   -  Техникой, за полионтичность и коэволюцию миров надо уже/еще бороться.

 

3.Глядя на мир широко закрытыми  глазами.

     В таком случае целесообразно дать слово проницательному читателю. В оправдание проволочки скажем, что пока он терпеливо отслеживал перипетии  деконструктивистского и afterпостмодернистского  философствования, автор и другие читатели тоже стали более проницательными. Ранее отмечалось, что  критика постмодернизма , показывающая сомнительность применяемых им методологических приемов, его не уязвляет. Для деконструкции это не «приемы», а сознательные принципы, направленные на разрушение логических устоев человеческого мышления. Чего стоит, например, «метод черенков и прививок», посредством которого можно интерпретировать  любую философию прямо противоположным   ее духу и целям  образом. Тогда «эпоха Руссо», руссоизм, бывший почти синонимом натурализма, становится опорой для дискредитации  природы, К.Л. Стросс, защищавший живую речь и язык, провозвестником опровергающего их письма. На сладкой вишне путем прививок выращивается горькая рябина.  Или калина. Или что угодно. Мир лишается самости и рассматривается как  материал для манипуляций.  Не соглашаясь с подобным игровым философствованием, мы, вместо  погони за количеством раскрытой контрабанды и  «военных хитростей», провозглашаемых им допустимыми  по отношению к  метафизике (на  войне все средства хороши), считаем важным показать, ради чего это делается, что в них вы/от/ражается, куда оно ведет. Выявить  его социальную детерминацию и идеологический смысл. Хотя во многом он ясен. Проницательному читателю достаточно поставить некоторые точки над «и».

      Страшно подумать, нужно разнузданное воображение, но 50 лет назад люди ничего не знали об информации. Были сведения, сообщения, новости, циркулировавшие   в пределах социальной сферы. Безинформационная тьма окутывала Землю. Слово «информация» появляется в энциклопедиях во второй половине ХХ века.  30 лет назад  разгорелся спор о категориальном статусе информации. Боролись две теории: функциональная, что она присуща человеческому обществу, максимум живым самоуправляющимся  системам и атрибутивная, что она является свойством всей материи. Победил второй подход, вскоре углубленный до признания информации такой же формой  существования материи как пространство и время. Через некоторое время   она завоевала статус состояния самой материи   наряду с веществом и энергией. Или так: состояния реальности    наряду с материей и энергией. Из гносеологической категории она превратилась в онтологическую, некий род сущего, сначала,  правда, довольствуясь в этом трио последней  ролью. Тем не менее, из информации как знания, «информации о» она  стала субстанцией, одной из фундаментальных стихий бытия.

     Материя, энергия, информация – три кита, на которых наша Вселенная держится с середины 80-х годов ХХ века. В этой  модели ей более 15 млрд.  лет. Киты, как всякие живые  существа, соперничая за место под межгалактическим солнцем, иногда ссорились. В результате, с переходом общества к постиндустриализму и развитием вычислительной техники, информационная стихия, обогнав своих конкурентов, вышла на первое место. Стали писать: информация, материя, энергия. Или так:  информация, энергия, материя  (увы, ей, последней). Да и то недолго. В новейшей литературе Вселенная опять поворачивает к монизму. Передовым ученым явственно  открылась истина, что сущность мира не идеальная (Бог) или материальная (природа), а информационная (матрица?). Есть одно первоначало,  единственная и единая субстанция – информация. Это подлинное «архе». Остальное сущее его феноменологический код. Формы проявления. Место мета-физики занимает мета--информатика и сопутствующая ей информационная философия. Найдено, наконец,  последнее «третье понятие», посредством которого удается избавиться от последнего атавизма картезианской проблематики с ее  неизбежной антиномичностью  и спорами  о психофизическом дуализме. Никто не главнее, ни Земля, ни Небо, ни тело, ни дух. Главное/ая/ - информация. В мировом континууме произошла великая информационная революция.

       На упреки в головокружении от информации, можно напомнить, что материю тоже ругали за  абстрактность, неверифицируемость и нефальсифицируемость, обзывали «святой», но это понятие     сыграло огромную роль в физикалистской науке о вещах. Оно было мировоззренческой основой о/при/своения  естественного и создания искусственного мира. Сейчас наука другая, об отношениях и функциях потому ее абсолютом, субстанцией и  становится  информация. Она стремится включить в свою орбиту все виды жизнедеятельности людей. По мнению утонченных знатоков истории экономики, первобытные люди, например, ходили на охоту не за мясом и ловили не рыбу, а  добывали недостающую им информацию. Передовые мифологи открыли, что бог торговли  Гермес на самом деле был богом /теле/коммуникации. Да и христианского Бога склоняют к смене своего архаического человекоподобия на без-образный  Разум  или образ Бесконечного Персонального Компьютера ( БПК ).  Что же говорить  об  объяснительной силе  информации в физических и технических областях. Она беспредельна. Проблема  в том, что предел   имеет то, куда и на кого  она направлена. Входя в ее орбиту, явления как таковые исчезают. Это  прежде всего относится к восприятию реальности в качестве тел и вещей, к любым феноменологическим, этико-эстетическим, волевым и верующим, интуитивно-образным формам  человеческого духа. К непосредственным переживаниям,  культуре, любви и религии, искусству, ко всему, что принято относить к практическому разуму, душе, сфере иррационального, «humanity». Неудивительно, что в этих областях, включая философию, информационная революция  должна была идти и шла особым , в сравнении с наукой, образом. В преврат/щен/ной форме.

      Автор как (и) проницательный читатель предвидят  недоумение: не слишком ли много  поворотов и революций – лингвистическая, текстуальная, грамматологическая, виртуальная, информационная они усмотрели в ХХ веке? Мы согласимся, что много и можно добавить еще, но это «все об одном»,  на разных уровнях и этапах развития человеческого духа, с разной степенью понимания их собственного значения ,  соподчиненности при трактовке. Суть нашей трактовки постмодернизма в том, что это гуманитарная форма ( отражение в гуманитарной сфере) информационного этапа современной технологической революции. Это проекции и фазы  «общей революции», но  считать ее стержнем, допустим, лингвистическую  или текстуалистскую вряд ли    обосновано. Они не захватывают естествознания, в то время как развертывающаяся на его базе информационная постепенно поглощает гуманитарные науки. Коррелятом информационной революции можно считать «сетевую», хотя в  недалекой перспективе все «революции», том числе информационная, будут, по-видимому, о/за/хвачены   виртуальной: остальные будут оцениваться как ступени на пути  к осуществлению того, о чем повествует  и к чему призывает постмодернизм – у-ничто-жению  Бытия (сущего, присутствия, означаемого, означающего и др.). Пока же, поскольку  центр тяжести событий определяется информацией, целесообразно   рассматривать  остальные формы мировой общецивилизационной революции сквозь эту призму.

     Наиболее очевидным гуманитарным выражением информации является понятие текста. Его содержание тоже менялось  от гносеологического «текста о» к тексту как виду бытия или тому, что вместо него. Это происходило параллельно, иногда раньше, нежели  в теории информации.  Аналогичные  аналогии можно провести между большинством  категорий естественнонаучного и гуманитарного сознания. Если, например, со сложнейшими, насколько изощренными, настолько и произвольными, апеллирующими то к даосам, то к апофатике криптографическими рассуждениями   постмодернистов на тему, почему в фундаменте   бытия должно лежать  не тождество, а «различие и повторение» сопоставить простейшее определение информации как «меры неоднородности» и «передачи разнообразия» (У.Р. Эшби), то все как-то сразу становится понятнее. И уже не так завораживают оригинальностью   кульбиты в трактовке истории философии, обвинения ее величайших умов в недалекости и бестолковости. За то, что они жили в чувственно - предметном мире и тогда не было электронно-вычислительных машин? Что они теоретизировали от имени человека, а не компьютера? Или, например, в технических энциклопедиях пишут: «10 бит – 10   чередующихся в определенном порядке пауз и электротоковых посылок», а гуманитарии  исписали тысячи гектаров леса, упорствуя в желании понять тайну «следа» и «пропуска» и как они вместе образуют некую загадочную «грамму». Грамма – это бит информации, когда  о ней говорят  на специфическом постмодернистском языке и хотят «вывести» из истории культуры, минуя, игнорируя  ее техническую подоплеку. Типичный идеологизм. Бит как и грамма – «пустой знак». Его значение возникает в результате взаимодействия в «письме». Безбуквенное археписьмо, автоматическое письмо, машинопись, соединяющая друг с другом  граммы/биты – программа, software работающего компьютера. Грамматология - это программатология.  Или – программология.   Или – WWW-философия. В свете computer science видно, что грамматология – второй, «позитивный» этап постмодернизма, она заняла место, которое деконструкция очистила от метафизики и, следовательно, деконструктивизм не был какой-то бесцельной негацией, ему соответствуют объективные процессы. Умер он – при родах.                                   Корреляцию понятийного аппарата постмодернизма и информационной теории  можно продолжать достаточно долго. «Стирание имен собственных»? Да, при автоматическом программировании  со  строчной буквы  пишутся Ф.И.О. людей. Технике так удобнее, так как она не отличает  живое от неживого, людей от вещей. Это написание переходит в обычный «ручной» текст и социальные отношения.  В перспективе -  стирание имен собственных всех тел и вещей. Они заменяются цифрами, их  совокупностью в виде номера – процесс, идущий на глазах всех, кто  хотел бы видеть.  «  От автора остается одна подпись»?      Да, на «материю» письма автор больше не влияет и свою причастность  к произведению он удостоверяет электронной  и послепринтерной подписью: (                    ). «Реальность текста» – это информационная реальность. «Гипертекст» - это Сеть, бывшая  «книга»  1)бывшей  2)бывшей  природы.  И т.д. и т.п. Мир воз/за/гоняется в вычислительную машину, где «любая информация, включая  аудиовизуальную, может быть выражена в двоичном коде через единицу или же ее отсутствие, ноль. Цифры «один» оказывается достаточно, чтобы запечатлеть все многообразие Вселенной.  Ноль символизирует отсутствие  Абсолюта»16.  Если написать друг за другом 5  цифр, оставив два «trace» и сделав три «differance»: 10100, то это будет значить, что (между нами, компьютерами, говоря) две Вселенных возникло, а три исчезло. «Оцифровать  реальность» и из этих новых атомов (Делез и Деррида – это Левкипп и Демокрит информационной эры)  создавать  возможные,  полностью искусственные виртуальные миры –  такова конечная перспектива экспансии информационных технологий и… постмодернизма  (если его демистифицировать). Экспансии Иного как нашего небытия, если понимать, что в виртуально-цифровом мире смертная «углеводородная» жизнь заменяется функциональным бессмертием информации и целостный телесно-духовный человек  ему не адекватен.

    В этом, собственно говоря, основная причина непонимания или до странности поверхностного восприятия постмодернистской философии. Ее трудно понять, потому что трудно принять. Бунтует инстинкт жизни, наше бессознательное Libido. По той же причине  постмодернистские авторы не любят ясности. Боятся обнаружить, что идут сами и ведут других по тропе Mortido, что они слепые, хотя некоторые подглядывают, вожди слепых. В открытом либеральном обществе открыто выставить себя носителями  тоталитарной антиутопии «нового прекрасного мира», пойдя в отрицании традиционного бытия дальше ее, все-таки рискованно. Отсюда туман, скользящая смена позиций и обходные маневры. Нужна длительная привычка к игре словами без их содержательной связи с жизнью, чтобы бестрепетно вступить в ряды борцов с «ностальгией присутствия», Богом, субъектом, человеком и, в конце концов, Логосом, мыслью. Особой извращенности от мыслителя  ex professio  требует, как мы уже отмечали, последнее. Отвергают жизнь и вещно-событийный мир в пользу информации, социальной реальности  предпочитают «виртуальные конференции», действительное растворяют в возможном – все это в духе времени, в русле борьбы с этно-фалло-фоноцентризмом, замены онтологии нигитологией. Все это, с точки зрения судьбы человека, самоуничтожительно, но хотя бы понятно, логично. Здесь логос, когда он чистый, абстрактный, «текстуальный» – помощник, ведь мысль – убийца сущего. В чем тогда она провинилась? За что по завершении деконструкции бытия требуют «принести в жертву смысл» и хотят казнить палача? Чем и кем предлагается ее/его заменить?

     Пытаться поставить точки над «и» в деконструкции логоса то же самое как в сказках и мифах искать сокровище -  спрятанное в подземелье и путь к нему преграждают отвлекающие препятствия, западни и лабиринты.  Хотя иногда оно при-открывается, поднимается близко к поверхности, бывая почти  «у кожи» - момент, который нельзя пропускать. Такой случай  предоставляет опять-таки  Ж. Деррида в итоговом  пассаже первой, специфически концептуальной части работы «О грамматологии». «Построение науки или философии письма – это необходимая  и трудная задача… мысль для нас здесь – слово совершенно нейтральное: это пробел в тексте, по необходимости, неопределенное свидетельство настающей эпохи различания. В широком смысле мысль здесь ничего не значит (ne  veut rien dire). Как и всякая открытость, это свидетельство обращено своей гранью внутрь ушедшей эпохи. Эта мысль ничего не весит. В игре системных взаимодействий она есть именно то, что никогда ничего не весит. «Мыслить» – это значит починать эпистему резцом своего письма.

     Если бы эта мысль осталась в пределах грамматологии, она и поныне была бы замурована и обездвижена наличием»17

     Попробуем пересказать данные направленные против мысли мысли с учетом  обусловленности постмодернизма  компьютерными науками и информационной философией.18

     Итак, речь идет о создании науки письма, т.е. грамматологии, т.е. философии про-граммирования, программирования как миро-воззрения, «онтологии», отвечающей эпохе различания, т.е. господству информационной реальности. Подчеркивается, что в ней обычная  человеческая мысль ничего не значит, не весит. «Не вещит» (!), ибо  не имеет предметного  референта, не отражает вещей. Она не слово и не понятие. Это игра системных, лучше бы сказать (перевести?) сетевых взаимодействий или коммуникация как субстанция, интернет-мышление как нечто отличающееся от человеческого. Оно еще впереди, но его надо починать (entamer). С этим  «любимым глаголом Деррида» переводчики  измучились, предлагая разные варианты: открывать, надрезать, запускать. Думается, что в контексте преодоления логоцентризма лучше перевести: «кликнуть». Клавиша, мышка, джойстик – вот  «информационный резец», починающий (вызывающий)  ту или иную программу ( информационную реальность). В заключительном предложении итогового пассажа, как итог итога Ж. Деррида  выделяет курсивом половину (настолько это значимо) слова. Для решения задачи перехода  от человеческого мышления к постчеловеческому, он требует освободить грамму от  оков логии «обездвиживающей ее наличием» (как это верно). Природа граммы другая – без-наличная. Безбытийная! Надо избавиться от Логоса, от Слова. Стать мыслью после мысли. Постмышлением. Некой «внелогической   рациональностью». Стать мыслью.

     Действительно, информационно-компьютерное «мышление» не аналоговое. Не словесное. Оно – цифровое. Его язык, его новое тело – ПСС – позиционная система счисленния.  Это чистая математика, где счет есть модель любых серийных действий, где  любая продолжающаяся деятельность  редуцируется к проблеме повторения и исчисления. От  LOGOSа  к  MATHESISу фундамент и суть информационной революции, самая глубокая тайна, «последний секрет» постмодернизма.  Ниспровержение слова! Значение этого события трудно переоценить. Просто нет слов. Это тоже следствие (а может быть причина?) лингво-тексто-грамма-информационного поворота. Отрыва от «присутствия»=«наличия» =«бытия». Это выход за границу телесно опосредованного, двуполушарного, репрезентативно-семантического, диалектико-метафизического, т.е. словесного, т.е. естественного   человеческого мышления.  Евнух логоса, образовавшийся на заключительной стадии рационалистического оскопления духа, превращается в постмодернистский манекен, оснащенный цефаллоимитатором - симулякром мысли. Осуществляются «мысли о немыслимом»: «мыслить без мысли о том, что мыслит человек» (М. Фуко). Это постмышление или постчеловеческая рациональность, язык и субстанция Искусственного Интеллекта. Борьба с Логосом нужна для утверждения Цифры, Топоса, дигитализации существующей и создания новых виртуальных и вообще постчеловеческих реальностей. Других миров. Борьба с этно-фалло-фоно-логоцентризмом (антропо-тело-эмпирио-словоцентризмом) есть борьба за утверждение техно-интелло-инфо-цифроцентризма. В ее контексте лозунг «смерти человека» выглядит   не как эпатирующая фраза, а добросовестно  обоснованным. Это трансгрессия за пределы  Dasein, Природы и Бога. Прогресс перерастает в трансгресс, т.е. пересекает границу собственно человеческого бытия (вот он, апокалипсис!) и в таком случае  afterпостмодернизм целесообразно определять как Трансмодернизм. Это содержательная конкретизация afterпостмодернизма.

   Но разве математическое отношение к миру не присуще человеку, не естественно для него? «В любой науке истины столько, сколько в ней математики» (классика рационализма).  Да, если оно средство и орудие словесного, феноменологического, если, не претендуя на субстанциальность, подчинено логосу. В противном случае: «Для нас, математиков, сказать - это написать формулу или начертить диаграмму. Все остальное – словоблудие», - сказал  как-то  на конференции один видный носитель теоретического сознания. Давать ссылку где и когда, нет необходимости. Таково распространенное мнение многих ученых,  а в математической среде оно - убеждение. Поскольку формулы и графики наилучшим образом удаются вычислительной технике, то их производство постепенно «уходит в машину», осуществляется «внутри», «за спиной»  человека, включая получение нового знания, которое возникает в процессах коммуницирования в Сети. Без психики и ментальности.  Без семантики. Без(с) смысла. Принимаемая в постмодернизме презумпция «жертвования смыслом» является отражением актуальной исторической тенденции жертвования мышлением. Торжествует иное мышлени(е)я. Мышление (постмодернизма). Информация.  На долю людей все больше остается ее поиск, сортировка и «трансфер».   Они попадают в обстоятельства, где все известно и где для достижения ответа достаточно правильно задать вопрос. Креативный универсум на/по/чинает функционировать как бы в параллельном измерении, а человек – это табло, на которое выводятся результаты безличной и внесловесной рациональной активности.  «Смерть творца»! Старомодных живых творцов это беспокоит. Нобелевский  лауреат  по физике академик А.М. Прохоров  перед смертью (прощальные беседы) сказал, что «интернет несет гибель уму» и что нынешний характер познания его удручает. Он не говорил о «конце науки», но толки  о нем  возбуждаются именно подобным ходом событий. Постлогоцентристская наука воспринимается как постнаука.  Для искренних сциентистов это удар из-за угла  поистине ниже пояса (по голове). Они думали, что им грозит жизнь,  любовь, духовность, а  тут трагическая диалектика настигла сам чистый логос, когнитивное знание: «явление само развивает в себе элементы, которые его погубят» (Г.Гегель).  Хотя не все так мрачно. «Ученые готовы  воплотить в неорганическом материале принципы, на которых работает человеческий мозг и научить его делать то, что человек не умеет или не хочет. И правильно. Пусть нейрокомпьютер думает над нашими   проблемами – он железный (курсив не мой!). Нейрокомпьютер не только снимает с человека бремя мыслительной деятельности, но и помогает ему познать самого себя»19.

     Не должно быть никаких шуток насчет того, что автор уже сбросил  с себя непосильное ему бремя мыслительной деятельности или что это проявление его персонального идиотизма. Все гораздо серьезнее. Он воспроизводит идеи и планы  участников У111 Всероссийской конференции «Нейрокомпьютеры и их применение» (Москва, 2002). От логоса к матезису! Вслед за интернетом и  AI  логоцентристское  научно-теоретическое мышление идет на убыль в среде их создателей и пользователей. Не говоря о трансцендентном, феноменологическом, экзистенциальном. Людей все меньше занимают цели, смыслы и ценности, отдаленные последствия собственной деятельности.  Главное – действовать. Чтобы вычислять.  И вычислять, чтобы действовать. Из «фабрик мысли» университеты превращаются в «фабрики информации», а лучше в универсамы по ее рекламе и продаже. В  «предпринимательские университеты», куда принимать тоже лучше через ЕГ-тестирование: не рассуждайте, а выбирайте (уму непостижимо, сколько пришлось потратить сил, чтобы пробить сопротивление этой реформе консерваторов от образования. Они все еще думают, что студенты должны «думать»; а есть фундаменталисты, которые до сих пор твердят, что школа должна воспитывать и развивать личность). Говоря грубо, мы глупеем.  Не  эмпирически, а структурно, по характеру отношения к миру. Но в силу самой природы глупости, мы этого не замечаем. Провозглашая идеалом, высшей целью потребительского развития современной цивилизации комфорт, «удобство для жизни», человечество  тем самым признает, что готово глупеть: это облегчает жизнь. Его технологизированному миллиарду угрожает прямая деградация до состояния рая: «невыносимая легкость бытия». Недобытие. Пустое – невесомо. Странное на первый взгляд утверждение   М. Хайдеггера «наука не мыслит»  сбывается как повседневность. Хотя не мыслит – по разному. Если фундаментальное познание под  подозрением  в избыточности, отраслевые  исследования  ставятся под сомнение  фактом их компьютеризации,  то философию  едва терпят, и то в качестве служанки науки. Есть люди, социальные группы у которых когда-то высокоценимая мудрость вызывает мозговую аллергию и вместо философии как любви к мудрости, они исповедуют фобософию – ненависть к ней.  С этого починается (entamer) общая логика  постмышления в конце которой, правда, опять появляется логика:  «сетевая». Но чтобы не запутаться в ее сетях, целесообразнее, по-видимому, говорить об информационно-сетевой  рациональности  как оптимальной форме функционирования технологических систем и сетей. Их самих.  Об авторациональности. Рациональность может быть всякой, в том числе безментальной, постчеловеческой.  Собственно человеческая рациональность -  продукт его жизненного мышления, обусловленности  «наличием». Она, в конечном счете, - словесно-логическая, «телесная». По бытию. И в этом смысле – «по определению».  Нужна логодицея!

     Трансгрессия «от логоса к матезису» как результат движения от вещей к слову, от речи к тексту, от поэзиса к дискурсу лишает иллюзии тех технократов, которые верят в компьютерную реинкарнацию и готовы, «сдав» живого,  смертного, телесно-духовного  человека, остаться (с)  вечно бродящим по Сети  чистым бессмертным Разумом. Не будет такого разума. Человеческий разум  сущностно связан со своим субстратом и как уникальная система не может быть воспроизведен ни на каком другом. Разум на другой основе может быть  где-то был или есть, но нашим - не будет. Присоединившись к нему, мы ничего бесконечности не добавим, а лишь убавим – себя. «Человек без свойств», человек от которого остался сначала «разговор», а потом «письмо» теряет свою самость, идентичность. Тенденция к замене антропологии персонологией данный процесс усугубляет. Персона-то  без содержания. Характерно, что  в транстмодернизме проблема идентичности заменяется проблемой идентификации, т.е. маркировки, отличения одного разговора от другого. Но все это тексты, сливающиеся в одну сплошную информацию и игру топологических форм. Характерно, что наиболее одиозный адепт компьютерного сознания Д.Деннет собственно человеческое сознание сравнивает с «fame», что в контексте означает мимолетную известность, недолговечную славу,  «дым». Это очевидная репродукция с картины плывущих от одного угла экрана монитора к другому, трансформирующихся  и где-то за ним исчезающих геометрических фигурок – сингулярностей.  Се -  человек.20  На Земле возникает своего рода мыслящий океан Ст. Лема,  представительство которого, усиливая свое влияние, превращает ее в другую планету. Инопланетяне среди нас! Они пришли. И концептуально атакуют, перерождая, подобно вирусам, наше сознание. Борьба с реальностью как «присутствием», всем, что на него опирается, из него произрастает, сначала с  Мифом, потом с Софией (Софосом),  вплоть до Логоса – это борьба за его дигитализацию и новое, постчеловеческое присутствие.  За реальность нашего, кто считает себя человеком, отсутствия. Постмодернистская философия, будучи превращенной формой сознания маскирует, в том числе от самих постмодернистов (исключая переродившихся в открытых врагов человечества), начавшуюся на Земле борьбу миров21. Постмодернизм в целом, в широком смысле слова, включающий в себя и деконструкцию, и грамматологию, и опирающийся на них трансмодернизм т.е. как Инонизм – это философско-культурологическая транскрипция информационной революции, качественное описание наступающего мира количества, словесное  лишение человека слова, гуманитарная форма антигуманизма, онтология чужого и нигитология на/с/шего, идеология отказа человеческого вида от продолжения своего рода. Инонизм – это инонизм (церебральный).

* * *

    Так в борьбе и противоречиях (раз)решается «основной вопрос» философии в его вековой, тысячелетней форме. Практически. Однако если брать не тенденции и экспоненты, а сегодняшние конкретно-исторические обстоятельства, т. е. говорить не о постмодернизме, а о постмодерне, когда  еще не все стало информацией, то мы видим, что   монизм и субстанциализм заменяются  полионтичностью и континуальностью, гомогенная простота гетерогенной сложностью. Оппозиция  материального - идеального, бытия - зеркала снимается «всеобщей реальностью возможных миров». Время метафизики – время единого и единственного, соразмерного человеку мира. Но в ХХ веке возникли микро, мега, виртуальные, параллельные и другие  возможные  миры. Они действительно возможны, ибо реальны. В том смысле, что  открытые, окликнутые, созданные человеком, они могут существовать без него. Объективно.  И действуя на нас, трансформируя, вовлекать в себя, так что виртуальная реальность (ВР) становится реальностью виртуального (РВ), хотя за исключением породившего нас, они не бытийны, ибо человек как целостное существо в них «не вмещается». В них можно действовать, но не жить. С появлением возможных миров реальность перестала совпадать с бытием. В этом принципиальный смысл   «всех революций» ХХ века и причина перехода к постметафизическому отсчету времени в философии. Бытие – такая реальность, в которой сохраняется тождественность сущего самому себе. Для нас  - это  Dasein. Любое сущее имеет «горизонт бытия» как свою подвижную границу, нарушая которую – трансгрессируя, оно исчезает. Остальные  миры  для него реальны , но они – иные. «Пусты/ня/е  реальности» (С. Жижек).  Реальные ничто.

     Парадигма полионтичного континуума, давая возможность оторваться  от исторической, уже не соответствующей современному положению человека философии,  способна противостоять ничто, порождаемому экспансией потенциализма и ВР. В процессуальном плане ей соответствует концепция коэволюции, предполагающая взаимодействие, сотрудничество и борьбу миров. Если метафизика пришла к универсальному эволюционизму, возгоняющему все сущее к какой-то абстрактной точке, то коэволюция предстает как пересечение, наложение друг на друга разных форм реальности в ходе их общей эволюции. (Абсолют не как личность, а как абстрактная точка, Омега или другая буква, знак  есть, в сущности, обозначение ничто). В  концепции полионтичного континуума универсальным статусом обладает  коэволюция,  а однонаправленные эволюционные процессы есть ее «отрезки» в  виде того или иного возможного мира. Универсальный коэволюционизм! Это динамическая , синергийная проекция континуума. Взаимодействие разных миров порождает  нелинейность и неопределенность   развития,  бифуркационные состояния и изменения его направления, о чем на гуманитарном языке говорят как о наличии в нем свободы. Принцип коэволюции предполагает терпимость к историческому уровню, темпам и законам развития каждой отдельной формы реальности. Отсюда значит, что мы  не можем помешать части человечества переходить в «мир иной», подвергаться виртуальной и прочей эвтаназии, если это осознанный выбор или  несчастье, павшее на индивида по его собственной вине. Задача ответственного философствования (когда философия кому-нибудь нужна) в том,  чтобы не допустить обмана, изгнания  людей из жизни по чужой воле, в результате агрессии тех, чье сознание уже   похищено силами искусственного. Практико-эмпирическое содержание борьбы миров всегда имеет концептуальное сопровождение. Скольжение к ничто, к самоотрицанию и mortido в значительной мере питается пост/транс/модернистской идеологией и другими, пусть новационными, сложными, методологически выверенными, но в силу  глухоты ко всему, кроме себя, бессмысленными формами мысли (когда философии не нужен никто). В них выражаются абиотические тенденции ноотехносферной цивилизации. Все «смерти» – Бога, автора, субъекта, человека, все «пост» и «транс» - от бытия и природы, до логоса и науки – служат сотворению пустоты, освобождают место для торжества бессмертной технологии как «позитивной смерти» человека. Выжженная земля, разбросанные камни взорванного фундамента и дымящиеся развалины деконструированного предметного и духовного миров, трупы бога и людей…  «И вот (вот-бытие, Dasein, присутствие –В.К.) – зола». (Ж.Деррида). Шагая по  Концам Бытия трансмодернизм ведет нас к светлому будущему Иного. Иное – это небытийная реальность. Это то озадачивающее комментаторов «абсолютно внешнее», к которому «отсылает» непрерывное Становление Ж. Делеза. Так реализуются великие утопии: вместо небесного царства или коммунизма – инонизм.       

   Помимо прямых идеологов гиперискусственного, больше всего озабоченных «дискриминацией компьютерного интеллекта» и трактующих человека как «переходное состояние» к нему, на  философско-мировоззренческом фронте отмечаются попытки  совершить «переворот миров», сделав это скрытно, незаметно, в том числе от себя, и перепутывая бытие с небытием, присвоить статус «первого», «нормального», «константного» – цифрровым и виртуальным – Сети.  Придать ей статус Матрицы.  Публикуются тексты с заголовками типа: «Иносознание», «Книга как чужой», «Сам как другой» и т.п., где иным  объявляется живой социально-исторический человек, его предметная среда и неинформационная духовная культура. Люди – иные, а нелюди – настоящие. Тот же  Славой Жижек пишет о границе, которая отделяет сегодня  «дигитализованный первый мир  от пустыни Реального третьего мира», хотя одновременно критикует  Запад за его пустоту. Нельзя также исключить, что не найдутся теоретизаторы, способные проблематику другого как она рассматривается в  диалоговых подходах, в бахтиноведении и в философии альтруизма, когда «другой» - свой, отождествить с иным,  как чужим. Подобную путаницу,  бессознательные перверсии и сознательные подмены надо видеть и раскрывать. При этом не стоит торопиться принимать  абстрактно-логические возможности за реально свершившиеся события – временная  аберрация, обычно аранжируемая праздноумием  и риторикой.  В «Литературной газете» под рубрикой «Ацефал» (безголовый), воспроизводящей название журнала Ж. Батая, широкой общественности   (газета) предлагается «Новая программа философии»:  «Если человека и мира больше нет, выходит они не так уж значимы в последнем счете, выходит можно и без них. Выходит…

     Я выдвигаю новую программу жизни: смотреть на то, что вокруг нас не щуря глаз, не оборачиваясь назад. Обреченность, от которой  человек пытался укрыться, настигла  нас в последний момент истории. Хорошо же, мы поняли урок… В бессердечном замаскированном космосе мы должны строить новые плотины жизни, доставая искры присутствия из-под последних  скорлуп взятого в кредит  прозрения…

     Новая программа философии состоит в том, чтобы упорно идти вперед, когда пути нет и не может быть».22

    Программа(!), призывающая сломя голову и не  оборачиваясь, то есть в шорах, с открыто закрытыми  глазами, идти туда, не знаю куда, не заслуживает аналитической полемики. Печально, что известный и когда-то    твердый  традиционалист кончил таким «постмодернизмом». Или провокационно довел его до абсурда?

       Все это лишний раз подтверждает, что при встрече с Иным люди не должны поддаваться  пессимизму, в сердце которого лежит фатализм, бессознательное убеждение в отсутствии у нас выбора, настроение, что в его образе за человеком пришла Смерть. Фаталистический детерминизм стал главным оружием нашего разоружения перед лицом экспансии трансформ. Особенно склонны к нему борцы за свободу от культурных  ограничителей, содержащихся в религии и морали. Да, теперь мы «не одни». Кроме  Homo sapiens естественного развертывается   Computer science искусственный. Однако разве после появления жизни царство минералов распалось? Или ее последующая эволюционная волна стирала с лица Земли всех предшественников? «Бог умер», когда возник научный атеизм и религия потеряла монополию на духовную жизнь. Но люди до сих пор не стали и скорее всего никогда не станут  научно-теоретическими. Они верующие, суеверные, иногда любящие,  интуитивные, эстетические, символические и т.д. «Человек умер», «мир погиб» – эти панические оценки обусловлены  прогрессистской логикой линейного, монистического, пирамидального мышления. В его основе дилемма: все или ничего. Как экстраполяция одной из тенденций исторического развития оно правильное, но  по отношению к сложной целостности мира, а точнее, миров – дезориентирующее. Позитивное значение постмодернизма, особенно  деконструктивистского этапа, в том,  что он «раскачал», сломал инерцию прогрессизма и поставил вопрос о новой парадигме мышления.  Негативное - что будучи духовным выражением иного, он несет в себе собственную, еще более прогрессистскую, ультрапрогрессистскую интенцию, при том, не ведая, что творит или творит злонамеренно. Проектируемая  трансмодернизмом «новая позитивность посткритической эпохи» относится к нигитологии. Она позитивна для постчеловека. Действительно позитивная философия выживания должна рассматривать наше время как эпоху коэволюции, а  не постмодерна. Постмодерн – ее часть, течение, подчиненное антропологической онтологии  Dasein. Общая философия эпохи или, если так надо, «Новая программа»,  «Метафилософия», «Посткритическая  парадигма»  должна, включая в себя философию иного как отражение техно-информационной темпогенной реальности, вырабатывать стратегию и тактику взаимодействия с ней.  Где надо – борьбы. Со страстной нетерпимостью ко всему, что умаляет жизнь. За «высокий» фундаментализмàтрадиционализмàконсерватизмàфеноменологизмàгуманизм. Коэволюционно-полионтическая парадигма это позволяет. Бытие, в отличие от возможных реальностей, невозможно редуцировать к чему-то другому, даже более высокому.  Оно самоценно, «цель в себе», хотя длится во времени, но сколько, зависит  от того, как его берегут. Как расставляют в нем точки над И-ным. 

     P.S. Еще не вечер. А главное,                                                                     

                                            Если мне скажут,

                                             что завтра конец света,

 то еще сегодня я посадил бы дерево. 

  М. Лютер

 

 

 

            Кутырев Владимир Александрович, доктор  философских наук, профессор кафедры истории, методологии и философии науки Нижегородского государственного  университета  им. Н.И. Лобачевского. 

 Почтовый адрес: 603137 Нижний Новгород, а/я 199. тел. (8312) – 66-08-10

 

 

 



1 Делез Ж.Различие и повторение. С-Пб.Петрополис,1988. С.124.

2 Делез Ж. Логика смысла. М.,Екатеринбург, 1998. С.341.

3 Rorty Richard. Nineteenth-Century Idealism and Twentieth-Century Textualism.//Rorty R.Consequence of Pragmatism.(Essays:1972-1980).Minneapolis.1991.P.139.

4 Деррида Ж.О грамматологии. М.,  2000. С.127.

5 Там же, С.252.

6 Там же, С.128.

7 Деррида Ж.Письмо японскому другу.// Вопросы философии.1992.№ 4.С.57.

8 Пишут: послепостмодернизм, пост-постмодернизм, в «Новейшем философском словаре» Минск, 2001 г. дано без перевода как  after-postmodernism. Думается, что на данном этапе выражением духа времени был бы языковый кентавр (химера, монстр): afterпостмодернизм (его недостатком  является нетехнологичность  при компьютерном письме, которая может быть сглажена аббревиатурой: АПМ),  хотя в дальнейшем, после конкретизации этих «пост», мы постараемся выйти на более  содержательный термин.

9 В поисках новой гуманитарной парадигмы. // Перспективы метафизики (классическая и неклассическая метафизика  на рубеже  веков. С-Пб, 2001. С. 5.

10 Эпштейн М. Философия возможного. С-Пб, 2001. С.53-54.

11 Там же, С.142.

12 Там же, С.153.

13 Там же, С.172.

14 Носов А.Н. Виртуальная парадигма.// Виртуальные реальности. М., 1998. С. 92.

15 Носов А.Н.  Три философии.// Философская и правовая мысль.Саратов-С-Пб.,2001.№ 5.С.155.

16 Новиков В.В., Тираспольский Л.М. Космизм и Интернет. // Полигнозис. 2001, №4. С.66.

17 Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000. С. 233.

18 Было бы  поучительно сделать книгу: «Читать Деррида», разделив в  ней каждую страницу на три вертикальные полосы: на первой  дать оригинальный текст, потом его перевод по –русски, а  на третьей «перевод» – что этот гениальный, великий в истории человечества мыслитель имеет ввиду, но скрывает; что он не имеет в виду, но объективно получается;  что он скрыть хочет, но не может. Не рассказывать о герменевтике, а показать ее силу в действии: … исчадие виртуального рая, враг Небу и Земли, засланец Матрицы. Инопланетянин.

19 Меньшов К. В сетях мозговых извилин. (Ваши деньги и ваше здоровье   под контролем нейрокомпьютера) // Поиск, 2000. № 18-19. С. 12.

20 См. статью: Д.Деннет. Почему каждый из нас является новеллистом? И комментарий к ней, подробный и основательный, но без «самости» - совершенно  не критический: Юлина Н.С.  Д. Деннет: самость как «центр нарративной гравитации» или почему возможны самостные компьютеры?// Вопросы философии. 2003. № 2. Когнитивистское теоретизирование можно  считать «деконструкцией по- научному». В нем происходит смыкание аналитической философии и гуманитарного постмодернизма. Смыкаются на замещении человека и его мира искусственным интеллектом.

21 Полнее, у нас об этом см.: Естественное и искусственное: борьба миров. Нижний Новгород, 1994. Культура и технология: борьба миров. М., «Прогресс-Традиция», 2001.

22 Дугин А. Новая программа философии. // Литературная газета. 2003. № 4. С.4.